Вот и сейчас, вооружившись карандашом, я принялась выплёскивать свои чувства на бумагу. А они во мне бурлили. Память настойчиво воскрешала запах мужских губ — тёплый, освежающий, бодрящий, — напоминала чарующую нежность их прикосновений, отчего по тайным уголкам души струилось пленительное тепло. Во мне бушевало желание сбросить с себя всякие оковы, стать самой собой, полностью свободной, воспарить к облакам и одновременно почувствовать рядом какую-то силу — заботливую, ласковую и не позволяющую упасть. Господи, давно со мной не было такого! Я ткнула в чистый лист карандаш и предоставила дальше действовать ему самому. Точка, штрих, несколько неровных линий... И вот уже на бумаге появляются очертания мужского силуэта, припавшего на одно колено и держащегося за мраморную стойку. Рядом — женский, слегка откинувшийся назад. Крепкая рука на хрупком плече, доверительное соприкосновение тел, головы, красноречиво склонённые друг к другу, и... губы на таких же губах. Казалось, фигуры ожили и задышали, впиваясь друг в друга, и, излучая пленительную нежность, утопали во всеобъемлющей страсти, бьющей вокруг них ключом. Глядя на свой эскиз, я ощутила жар, катящийся по венам и стирающий мою непримиримость к мужчинам в ничем неприметную пыль. И неожиданно вспомнила, что Росс рассказывал о намерениях сменить скульптуру на фонтане. Как он там говорил? Поставить такую, от которой не разило бы диким холодом за версту? Я даже улыбнулась. Если придать жизни моему наброску, то полученному творению уж точно хватало бы тепла! Заметив стыдливо пробивающиеся сквозь щели портьеры первые ноты рассвета, я отложила законченный эскиз и, полна удовлетворения от полученного результата, наконец-таки уснула.
А проснулась я от заливистого звонка в прихожей, бесцеремонно вторгшегося в мой сон. Гадая, кто бы это мог явиться, я набросила на плечи пеньюар и поплелась открывать. На пороге стоял Энди Холланд с уже знакомым кейсом в руке.
— Привет! — произнёс он, окидывая меня взглядом, в котором я уловила намерение удостовериться, что я всё ещё живая. — Как ты?
Я по-прежнему ничего не понимала, а уж тем более — зачем он здесь и почему интересуется этим, поэтому с губ моих сорвалось:
— Что?
— Похоже, видеться мы будем часто, поэтому предлагаю сразу перейти на "ты". Но если ты против...
— Нет-нет, я не против. Просто не пойму, почему ты здесь.
— Энджелл попросил меня заехать. Позвонил рано утром, рассказал, что вчера тебе досталось и снабдил адресом.
Вот как? Так значит это нашкодничал мой беспокойный котик? И прислал доктора? В воскресенье? Да ещё и рано утром? А ведь сделать это было не так-то уж и легко.
— Значит, он поднял тебя с постели? Не очень-то это хорошо с его стороны.
— Как раз напротив, если учесть, что он волнуется о тебе и хочет убедиться, что ты в порядке.
Волнуется? Да, конечно. Если у меня ещё и оставались какие-то сомнения, то сейчас они исчезли без остатка. Я лишь кивнула, одновременно отступаясь и жестом приглашая Энди войти. И, следуя за ним в комнату, ощутила, что внутренне сжимаюсь в кулак. Ну, не любила я докторов, хоть убейте! Хотя... дело вовсе не в этом. Ведь если бы Холланд не был мужчиной, я бы вела себя не так.
Пока он изучал моё общее состояние — просил повернуться, сделать глубокий вдох, поднять руки, спрашивал, что и где болит, — я ещё кое-как держалась; но когда он, усадив меня в кресло, коснулся моей лодыжки, я окончательно смешалась. И он не мог этого не заметить.
— Могу я спросить тебя кое о чём, Стейси? — проронил он негромко, разматывая бинты.
— Угу.
— Тебя что, обидел кто-то?
Я ощутила, как моё внутреннее "я" содрогнулось. Но подать вида не могла.
— С чего ты так решил?
— Видишь ли, мы видимся во второй раз, и уже во второй раз я замечаю, что пугаю тебя.