— Ах, я безмозглый?! — резко толкнул он меня на стол. — Да, я безмозглый, потому что всякий раз оказываю тебе поддержку! Да, я безмозглый, потому что, стоит тебе лишь поманить, как я танцую вокруг тебя на задних лапках! Да, я безмозглый, потому что позволяю собой так помыкать! Но сегодня всё будет иначе!
Он беззастенчиво навалился сверху, с силой прижимая меня к столешнице, руки дерзко скользнули под блузку, рот грубо впился мне в губы, накрывая меня запахом виски и сигарет. И я задохнулась от омерзения и боли, руки упёрлись похотливому чудовищу в грудь, стараясь оттолкнуть от себя подальше.
— Берт, скотина, опомнись! Что ты делаешь?! Нет!!! Не смей!!!
— Не кричи, Стейси, глупая! Вот увидишь, я ничем не хуже других кобелей!
— Нет! Отстань от меня! Ни за что! О, Боже!!!
Я отчаянно вырывалась, холодея от одной лишь мысли, что этот одурманенный мерзавец может ко мне прикоснуться, и в какой-то момент отчётливо осознала, что он обязательно сделает это, если я что-нибудь не предприму. Но что я могла? Положение моё было незавидным, действия скованы, силы ничтожны и участь, казалось, предрешена.
Вдруг какая-то неведомая сила вцепилась Линчеру в плечи, оторвала от меня, как лягушонка, и тут же в воздухе пронёсся кулак — так молниеносно быстро, что я едва его разглядела. Послышался звук удара, короткий вскрик, грохот падающего тела и пугающе-сдержанный вердикт:
— Место кобелей на псарне, Линчер!
Я ощутила, как всё во мне встрепенулось, — не столько от освободившегося дыхания или внезапного спасения, сколько от прозвучавшего голоса, который я без труда узнала. И, приподнявшись на локтях, увидела Энджелла. Взволнованный, разъярённый, с колким огненным взглядом, он походил на вулкан, выбрасывающий в синеву небес кипящую магму. Оторвавшись от распластавшегося на полу Бертрана, он взглянул на меня — и взор его смягчился.
— Стейси, ты как? — мне даже показалось странным, что в его вопросе засквозили мягкие нотки.
— Нормально.
— Я подозревал, что Линчер — придурок, но не думал, что настолько.
— Он просто набузырился в дупель.
— И теперь выписывает такие вот вавилоны? Наверное, от большого ума!... Ты можешь подняться?
— Да, конечно.
— Тогда вставай, — протянул он мне руку, — и пойдём отсюда.
Согласно кивнув, я уже подала было ладонь, как вдруг из-за его плеча вынырнула подбитая рожа Берта.
— Энджелл, сзади!
Он в ту же секунду оглянулся, ловко увернулся от кулака Линчера и, изловчившись, тут же ответил. Но на этот раз его удар был слабее, и Берт, устояв на ногах, вцепился в противника. Завязалась борьба.
— О, господи, ребята, перестаньте! — пыталась я их вразумить, попутно гадая, как им удаётся выдерживать такие удары. Ведь если бы меня огрели с такой силой, в память обо мне осталась бы только пыль. И ботинки.
А борьба переместилась вглубь кафе и в какой-то момент Энджелл так долбанул Линчера, что опять сшиб его с ног. Улетев во владения бара, тот рухнул на пол под импровизированной стойкой — высокой, стеклянной, на которой красовались сухие бокалы, — и та вдруг заходила ходуном, неожиданно накреняясь в сторону стоявшего под ней Росса.
— Нет! О, Боже!
У меня не было времени думать. Видя, как огромный стеклянный круг наклоняется всё больше, я понимала одно: сейчас он обрушится на Энджелла, и тогда... Я молнией сорвалась с места и, подлетев под падающую стойку, подставила руки, стараясь её удержать. Раздался шум, скольжение стекла, грохот бьющейся посуды, звон разлетающихся осколков... Что-то жгучим холодом обожгло мне руки, что-то, подобное замёрзшим колючим льдинкам, посыпалось в глаза, что-то режущей болью пронзило меня, словно иглы. И неожиданно всё, что меня окружало, окрасилось в насыщенный красный цвет...
Беспомощность
Дальнейшие события происходили для меня словно во сне — каком-то туманном и нереальном, запоминающемся рваными обрывками, граничащими с бредом. Я не понимала, на самом ли деле чувствовала чьи-то руки, подхватившие меня и затем несущие куда-то, ощущала ли мягкое покачивание машины, стремительно летящей вдаль, слышала ли чей-то успокаивающий шёпот, вырывающий меня из глухого безмолвия, видела ли яркий свет, просачивающийся сквозь кровавую пелену... Помню лишь, что сидела на чьих-то коленях, вытянув на стол руки, из которых кто-то ловкий извлекал осколки; а я всё ты́калась рожицей кому-то в грудь, рубашка на которой отчего-то всё более становилась красной; и слышала всё тот же шёпот — мягкий, завораживающий, усмиряющий агонию потрясённой души. Время от времени в него вторгался приглушенный голос Энди, хотя я никак не могла сообразить, откуда ему было взяться.