А когда проснулась, было уже утро. Правда, я не могла быть в этом уверенной до конца — владевший мной сон всё ещё сковывал ресницы, — но уже улавливала доносящееся из-за окон дыхание пробудившегося ветерка, заливистый щебет птиц, влагу предрассветной росы и какой-то неясный шум, на фоне которого развивалась вся эта звуковая гамма. Приглушенный и размеренный, он походил на шёпот океана, и, прислушавшись к нему, я переключила внимание на себя. Со мной было что-то не так. Обычно я просыпалась в какой-нибудь замысловатой позе, которой позавидовал бы самый опытный акробат, а потом ползала по постели, собирая в кучу руки, снимая со стены ноги, извлекая из-под подушек голову и отдирая с шеи удавку из замотавшейся на ней ночнушки. Сейчас же я лежала смирно, как гвоздик, укутанная до самого носа, отчего мне было трудно даже дышать. Чувствуя, что ещё немного — и просто-напросто задохнусь, я шевельнулась в надежде освободиться от сдавливающих меня пут. И тут же меня накрыла острая боль — такая сильная, жгуче-холодная, пронизывающая каждый нерв, что с губ моих сорвался непроизвольный стон. Что со мной? О, небо!
В ту же минуту возле меня раздался какой-то шорох, кто-то, лежащий рядом, придвинулся ближе, и чьи-то руки осторожно обняли меня.
— Доброе утро, мышонок!
— Энджелл? — о, Господи! Так это его проделки? — Ты что, упаковал меня в спальный мешок и подвесил на гладкой стене?
— О, если бы! Но, к сожалению, мы с тобой не в горах.
— А где? Я ничего не вижу! Где я?
— Ты дома.
Дома? Тогда почему не расползлась суспензией по кровати, а горло мне не сжимает задравшееся неглиже? Хотя сегодня оно, похоже, задралось ещё выше: на голову. Потому-то я никак не могла открыть глаз.
— А что здесь делаешь ты? — спросила я, удивляясь всё больше.
— Ты — у меня дома, малышка.
Где-е? Дома у дядюшки Ау? В его постели? Как я в неё попала? О, Боже! Я затрепыхалась изо всех сил, морщась от тиранящей тело боли. Что он со мной сделал? Изрубил на куски? Заквасил в бочке? За что? За то, что я отказалась остаться у него в прошлый раз? Глупая Бриар Винклер! Знала бы она, чего избежала! Похоже, ей повезло куда больше, чем мне!
— Тише, Стес, тише, — руки Энджелла снова прижали меня к груди. — Прошу тебя, успокойся. Волнения сейчас тебе вредны.
— Тогда зачем ты меня связал?
— Связал? Нет, что ты! Это я укутал тебя пледом. Ночью у тебя был жар, и ты дрожала в ознобе.
— Жар? Почему? Что происходит? Бог мой, Энджелл, сними с моей головы ночнушку! Она закрывает мне глаза, и я ничего не вижу.
— Это не ночнушка, кроха, а повязка.
Эта короткая фраза, произнесённая тихим тоном, подействовала на меня, как приговор, и я потрясённо умолкла, мгновенно вспомнив всё, что произошло накануне. Падающая стойка в баре Линчера, звон бьющихся стёкол, градом летящие на меня осколки и алая жидкость, заливающая глаза.
— О, Боже! — сорвалось с моих губ, тогда как внутри меня всё онемело. — Что с моим лицом? Оно изуродовано? Обезображено? Изрезано на части?
— Нет, Стейси! Нет.
— Тогда — с глазами? — я вздрогнула с новой силой. — Я не могу видеть? Они повреждены? О, Господи, я ослепла?!
— Да нет же! — крепкие руки не выпускали меня. — В этом плане с тобой всё в порядке. Правда, осколки исцарапали нежную кожицу вокруг глаз, и вчера она здорово кровоточила. Но Энди провёл почти стерильную обработку, применил редкую и очень эффективную мазь и уверил, что всё заживёт очень быстро. Но при одном условии: полный покой. Поэтому, сама понимаешь, тебе нельзя волноваться.
Нельзя? Это легче сказать, чем сделать! Можно ли было не волноваться, проснувшись в постели у дядюшки Ау? Да ещё и с завязанными глазами! Не удивлюсь, если даже обнаружу наручники на запястьях. Тем более, что пошевелить руками я отчего-то и в самом деле не могла. Пытаясь заглушить в себе проявления нездоровой фантазии, я отогнала прочь подобные мысли и с опаской спросила:
— А у меня не останется шрамов?
— Энди брызгал слюной и бил себя кулаками в грудь, уверяя, что этого не случится. К тому же, как он говорил, его мазь способна творить чудеса. Ею даже бальзамируют трупы, чтобы те не разлагались.
Это был прежний дядюшка Ау — озорной, ироничный, чуть дерзкий. Он так и искрился добродушным позитивом, и пусть я не могла его видеть, но отчётливо улавливала излучаемые им положительные флюиды. И это придавало уверенности, что всё будет хорошо. И я даже рассмеялась — тихонько, осторожно, слегка ткнувшись носом ему в грудь.
— Не думала, что мои дела так плохи. Я ещё собиралась пожить.
— Энди говорил, что после этой мази ты проживёшь тысячу лет. И даже ощутишь настоящий вкус жизни.