Кровь во мне будто подхлестнули, отчего она витиевато забурлила и ринулась по венам в галоп. И, стараясь совладать с подступающими слезами, я задрожала всем телом, невольно выдавая себя. Ну, зачем этот человек касался этой темы? Отчего говорил таким тоном, как будто ему было не всё равно? Зачем называл меня так ласково, так нежно — кроха, глупышка, мышонок? Могла ли я верить ему?
— Стейси, — произнёс он, по-своему оценивая моё молчание, — ты же знаешь, в моём доме тебе ничего не грозит. И если ты опасаешься чего-то на подобии постыдной выходки Линчера, то совершенно напрасно. Кстати, никак не пойму, как ты могла работать у такого разгильдяя?
— У меня не было выбора, — слабо возразила я.
— Выбор есть всегда. Тем более, что работа не бог весть какая. Официант — это же не престижная должность, которую днём с огнём не сыщешь. Следовательно, надо быть разборчивее в выборе работодателя.
— Когда я к нему нанималась, у меня не было времени думать. Мне срочно нужны были деньги. И это оказалось решающим фактором в принятии решения.
— Деньги? Зачем?
— Чтобы выплатить стоимость парашюта. А она, должна заметить, немаленькая.
— Парашюта?! — моего собеседника накрыло красноречивым потрясением. — Это того, которого я изрезал? И Пит, жадная скотина, обязал за него заплатить?! Как он мог?! Он же знал, что случилось! И даже сам был в этом виновен!
— Парашют принадлежал не Питу, а хозяину водных аттракционов. А этому человеку плевать, что там произошло. Он никаких объяснений слушать не стал.
— Чёрт! — выдохнул Росс с заметным волнением. — Что же ты сразу мне всё не сказала?
— А зачем? Чтобы ты опять привлёк меня к фонтанным работам?
Это было сказано спокойным ровным тоном, лишённым каких бы то ни было намёков или желаний уколоть. Однако Энджелл замолчал, и мне лишь снова оставалось гадать, о чём он мог думать. Затем я ощутила, как он едва слышно вздохнул и прикоснулся щекой к моей макушке.
— Прости меня, Стейси, — тихо шепнул. — Я не думал, что дело обстоит так серьёзно, и поначалу воспринял всё как дерзкую выходку расхлябанной особы.
— Да, я знаю, что создала именно такое впечатление.
— Но сейчас я вижу совсем другого человека: растерянного, неуверенного, напуганного собственной беспомощностью. И не желающего, чтобы кто-то это заметил. Похоже, больше всего на свете ты боишься быть самой собой, такой, какая есть: честной и открытой. И это несправедливо, потому как ты осуждаешь лицемерие в других, а сама, получается, кривишь душой.
И опять всё во мне перевернулось вверх дном, истерзанные нервы встали на дыбы, порождая зверское желание вскочить на ноги, пулей вылететь в дверь и броситься наутёк без оглядки. О, если б я это могла! Если бы мне удалось безболезненно хотя бы пошевелиться! Если бы я сумела хоть что-нибудь разглядеть! Но повязка, закрывающая глаза, лишала меня мощного ориентира, тело парализовала едкая боль, и я была такой беспомощной, как никогда прежде.
Ядовитое отчаяние, так долго державшее меня в осаде, собрав свои силы, пошло на решающий штурм, заручилось союзничеством измученных эмоций и накрыло усталый мозг ударной волной — мощной, внезапной, беспощадной. Я ощутила себя такой несчастной, израненной незаслуженными происками судьбы, обиженной людьми и напрочь забытой Богом. Жалость к самой себе накрыла меня с головой, и крепость, державшая оборону, пала, издав из-под повязки судорожный всхлип. И тут же я услышала над собой тихое и очень ласковое:
— Эй, Стейси-мышонок, ты что, плачешь? Ну-ка, не смей! Не то солёная жидкость намочит бинты, зайдёт в ранки и станет щипать, разъедая их.
Ну, здорово! Ну, просто блеск! Мне даже поплакать нельзя, как оказалось! И как после этого себя не жалеть? Хотя, надо заметить, реветь с закрытыми глазами выдалось весьма неудобно. И даже невозможно. Да и как можно было это делать, если слёзы, не имевшие выхода наружу, скапливались где-то внутри и затем тиранили меня со средины? Но и остановиться тоже выдалось не так-то легко.
— А потом в реакцию вступит заморская мазь Энди, — продолжал свою речь дядюшка Ау, — выжжет всю кожицу на лице, и ты превратишься в заколдованную лягушку с выпученными глазами.
Хоть я и была морально подавлена в этот миг, однако воображение всё же выдало мой портрет после всех перечисленных пыток. Выпавшие волосы; гладкая, словно колено, голова, из которой даже струится дымок; выкрошившиеся зубы, из необъятных владение которых то и дело вываливается язык; и лезущие на лоб глаза, как у жертвы Бухенвальда. Мать моя женщина! Ну, и видок! Я даже рассмеялась — судорожно, нервно, слегка конвульсивно, — совсем не замечая, что делаю это в плечо лежащего рядом мужчины.