— А почему в заколдованную? — не удержалась от любопытства я.
— Потому, что эта мазь, может, и чудодейственна, но по запаху — редкостная гадость. Я нюхал. Отдаёт несочетающейся смесью индейского кураре, едкого дёгтя и старческого нафталина. Словом, всего того, что способно превратить такую милашку, как ты, в страшное чудовище.
Энджелл посмеивался, в его тёплом голосе отчётливо слышались лукавые нотки, говорившие о том, что он просто шутил. Впрочем, верить ему я и так не собиралась. Уже хотя бы потому, что запах применённой Энди мази настойчиво улавливала из-под повязки, и он не имел ничего общего с россказнями жулика Росса. Напротив, он благоухал садовыми лилиями, подкрашивался дыханием алоэ и подпитывался йодными нотами чистотела. Ну, что он за человек, этот дядюшка Ау? Постоянно меня дразнит! Хотя сейчас его приёмы были мне очень нужны: они не только отвлекали от навалившихся тревог, но и остужали наплыв слёз и дарили позитив в виде улыбки. И мне было так приятно слышать его мягкий пленительный тембр, дарящий ощущение покоя и действующий на мои воспалённые нервы, словно живительный бальзам.
— И сначала ты покроешься плесенью и пятнами, — продолжал подшучивать он, — затем у тебя вырастут между пальцами перепонки, ты позеленеешь, начнёшь квакать и потянешься к болотам. И что тогда будешь делать?
— Обращусь за помощью к Энди. Сумел заколдовать — пусть расколдует.
— Боюсь, медицина против этого бессильна.
— Тогда пусть расколдовывает, как в сказке: поцелуем.
— Ого! — не ожидавший такого, Росс более чем удивился, отчего на минуту даже умолк. — Везёт же некоторым! Только вот... почему именно этому чурбану Энди?
— Ну как же? Это из-за него я окажусь в таком состоянии — ведь если бы не его мазь... Вот пусть и постарается. На то, чтобы стать сказочной принцессой, я не претендую, но помочь вернуть мне прежний человеческий облик он должен. Разве нет?
Энджелл не ответил, и я даже ощутила лёгкую растерянность. Быть может, я сболтнула что-то не то? Ляпнула какую-нибудь глупость, которую ни на одну нормальную голову не натянешь? Ведь сейчас зрительный контакт был мне недоступен, и всё моё восприятие ограничивалось лишь звуками. А когда они утихали, я чувствовала себя неуверенно-неуютно. Чёрт возьми, почему он молчит? О чём думает? Где я так облажалась?
— Стейси, — я ощутила прикосновение его тёплых пальцев к своим волосам, — а ведь это не из-за него ты окажешься в таком состоянии, а из-за меня. Значит, мне и расколдовывать. Ведь если бы ты не подлезла под эту чёртову стойку..., — он вдруг опять коснулся щекой моей щеки — и его горячий шёпот погнал по моим нервам щекочущий импульс. — Ну, зачем ты это сделала, глупышка?
— Я испугалась, увидев, что она падает на тебя.
— Да и пусть бы падала! Напротив, тебе нужно было отбежать от неё куда-нибудь подальше.
И позволить ей изрезать его на части? Покромсать, как он — парашют? Интересно, понимал ли он сам, какую говорил глупость?
— Я не привыкла бросать напарника в беде, — шепнула я. — Меня так не учили.
И снова он помолчал, видимо, раздумывая над моими словами. А затем склонился к самому уху и с интригующей загадочностью произнёс:
— Тогда позволь заботиться о тебе. Пусть мы и не в горах, но всё-таки в одной связке.
Его губы как будто невзначай коснулись моей мочки, опаляя дыханием кожу, скользнули вниз по щеке и, взбудоражив всё естество, накрыли мои губы. Я не поняла, что произошло, — лишённая способности видеть, я не отдавала себе в этом отчёта. Только ощутила, как боль и отчаяние во мне испуганно спасовали под действием более мощной силы — тёплой, неуёмной, стремительно разливающейся во мне чарующей, приятной лаской. И я неожиданно увидела в ней источник долгожданного облегчения. И, растворяясь в нём без следа, внезапно поймала себя на том, что остаться в доме этого человека казалось не такой уж и глупой затеей.
Неуверенность
Никогда раньше я не могла и подумать, что в жизни мне доведётся испытать такую неуверенность в себе. Человек — создание неблагодарное, и всё, что имеет, он воспринимает вовсе не как дар свыше, а как обыденную данность. Как то, что и должно у него быть. И только когда он что-то теряет, начинает это ценить. Вот и я, насильно заключённая в плен искусственной слепоты, сейчас как никогда осознала, какое это счастье — видеть. Положение усугублялось ещё и тем, что я была лишена тактильного контакта — любые прикосновения тоже были мне недоступны. И, утратив главные ориентиры, я ощущала себя настоящим инвалидом, которому оттяпали руки и напрочь отшибли башку.