Вот дундук! Неужели он и вправду сделал бы это? Форменный бармалей!
— И о чём бы ты с ним говорил?
— О красоте, о кино, об альпинизме... Да обо всём на свете! Он человек широкого кругозора, поэтому с ним можно трепаться о чём хошь.
Да, это действительно было так. Но откуда это знал Питер? Он-то ведь всего два раза видел дядюшку Ау. Так по чему же он определил всё это?
— Кстати, — вёл дальше он, — раз уж мы упомянули об альпинизме... Вся наша компания завтра снова собирается в Bel Air.
— Куда? — чисто машинально слетело с моих губ. — Снова в горы?
— Да. Близятся соревнования, и нам нужно отработать технику подъёма.
— Вы опять будете подниматься на Rocky Ridge?
— Ага. Именно на него.
Мне вдруг показалось, что вместе с этим признанием из трубки выпрыгнула боксёрская перчатка и с размаху зацедила мне в ухо — до того болезненными выдались эти слова. Ведь завтра вся наша группа опять пойдёт в горы. Но на этот раз без меня.
— Что ж, — тяжело выдохнула я в трубку, — желаю удачного подъёма.
— Да ладно, Стес, не отчаивайся. Ты ещё всё наверстаешь. До соревнований ещё есть время. А у тебя теперь — личный тренер, который натаскает тебя лучше всех.
— Натаскивают собак, Питер. А я сейчас вне игры, ты же знаешь.
— Ты поправишься, Стейси. И Энджелл поведёт тебя в горы. Не всю группу, делящую его внимание на части, а только тебя одну.
— Глупости. Он всегда занят. Да и с чего ты так решил?
— С того, что ты, похоже, нравишься ему.
Что? И этот туда же? Мои собеседники сегодня что, сговорились?
— Пит, ты на солнышке перегрелся? Или это предвкушение завтрашнего подъёма так действует на тебя? В последнее время мистер Росс не обращает внимания на женщин — на то есть причины — и только из благодарности забрал меня в свой дом.
— Даже если и так, смотрит-то он на тебя точно не из благодарности.
— Чего? Как смотрит?
— По-особому. Я ещё тогда, в горах, заметил.
— Да мало ли что в них может показаться!
— Показаться? Ха! Стейси, не забывай, что я тоже мужчина и прекрасно знаю, как смотрит на интересующую его женщину наш брат.
Ну, надо же, каков знаток! Не замечала за Питером подобных талантов! Как, впрочем, и каких-либо взглядов там, в горах. Да и потом, Питер от нас тогда шёл на расстоянии. Как же он мог что-то заметить?
— Ладно, — снова выдохнула я. — Знаю, что ты ошибаешься, но спорить не стану. Я-то ведь правду знаю.
— Сомневаюсь. И, думаю, скоро убедишься в этом... До свидания, Стейси. Я позвоню завтра, расскажу, как всё прошло.
— Хорошо, Пит. Удачи!
Я отключилась, смутно предчувствуя, что в последующем одиночестве попаду под мощный и беспощадный обстрел своей чувствительности. Даже сейчас, в эту самую минуту, я уже ощущала её веяние, бередившее фибры моей души. Ведь там, за пределами этого особняка, кипела бойкая полноценная жизнь. С купанием в океане, с заботами и успехами на фирме, с лазаньем по скалам. А у меня — лишь ограниченные возможности да наскучившие бинты на руках и глазах. Словно путы на сердце.
Налетевший новый порыв ветра донёс до меня отзвук хлопнувшей калитки, и я обрадованно встрепенулась. Кто-то пришёл! Быть может, вернулась миссис Дейвис? Кто бы это ни был, он явился как нельзя кстати. А то ведь ещё минута — и моя ожившая ранимость и вовсе доконает меня.
— Привет! Ты почему сидишь в полном одиночестве?
Нет, это была не миссис Дейвис. Обладателя этого голоса услышать я не ожидала, хотя бесспорно была ему рада.
— Потому, что иногда полезно побыть одной, Энди.
— Только не тебе и не сейчас, — я услышала, как он опустился в соседнее кресло. — Где этот прохвост Энджелл? Почему он бросил тебя одну?
— Он оставил меня с миссис Дейвис, но ей срочно понадобилось в магазин. Вот она и отлучилась на минутку. С Фрэнком вместе.
— Ах, вот, значит, куда он подевался. А я-то удивлялся, не застав его на посту. И давно ждёшь?
— Нет, совсем немного.
— Тогда позволь скрасить твоё одиночество. Я вот тут тебе ананасов принёс.
Искренняя благодарность затопила меня с головой, мысль о том, что этот человек относился ко мне, как к особенной пациентке, прошлась по нервам тёплой волной, и я расплылась в улыбке.
— Перестань закармливать меня фруктами, Энди. Меня и так в этом доме ругают без конца.
— За что?
— За то, что плохо ем. Как будто я лошадь, могущая умять слона.
— Ну, лошадь не лошадь, а ешь ты действительно плохо. Вон ты какая худенькая.
— Ага, и вы решили это исправить? И ты в том числе? Ты садист, Энди, или всё-таки доктор?