— Конечно! Конечно, боюсь, мистер Роуз! Мало ли, кому я её назначу?! Вдруг это Дженсен Эклс или Иен Сомерхолдер? Что, если я увижу его и влюблюсь?
Мой шутливый тон наряду с игривым взглядом сделали своё дело, и мистер Роуз рассмеялся. Сначала — сдержанно и тихонько, затем — громче и взахлёб.
— О, я ещё никогда не слышал таких веских объяснений! — приговаривал он при этом. — Надо отдать вам должное, мисс Айерс, вы умеете убеждать!
— Я всего лишь женщина, сэр, — я тоже улыбалась. — И нисколько этого не скрываю.
— И очень хорошенькая, стоит заметить. Так что кто в кого влюбится — это ещё спорный вопрос. Но, подозреваю, это не настоящая причина проблемы. Не так ли?
Ну, что ж, пошутили и хватит. Иначе можно выставить себя в глупом свете. Далее надо было выдвигать более серьёзный аргумент.
— Да, сэр. Просто я волнуюсь. Я никогда не занималась этим раньше. И не встречалась со знаменитостями. И мне немного не по себе.
— Не бойтесь Стейси. У вас всё получится, я уверен. Когда-то же надо это начинать. Ведь что-то мне подсказывает, что впредь делать это вам доведётся часто. Так что считайте это своим экзаменом. И боевым крещением заодно.
Не ожидая такого, я даже рот распахнула. Мистер Роуз намекал, что...? Нет, этого не может быть! О, Боже! Ошибки быть не могло: он вполне серьёзно давал понять, что разглядывает этот конкурс через призму моего шанса и что в случае доведения его до логического конца я заслуженно останусь в роли руководителя нашей студии. Ведь миссис Гардис давно пора на покой. Я оторопело похлопала ресницами, гадая о том, радоваться ли мне или плакать, и вдруг поймала себя на том, что при любом раскладе упустить такой шанс не могу. Тем более, что, подхлёстнутый таким поворотом, мой разум уже отыскал приемлемый выход.
— Хорошо, сэр, — и, исполнившись силы духа, я решительно улыбнулась, — я встречусь с клиентом!
И я действительно задалась целью сделать это. Тем же вечером. Но не как представитель фирмы, а как его девушка. Шефу ведь важен был результат, так какая разница, как я намеревалась его достичь?
А с Энджеллом мы встречались часто. И проводили время по-разному: в шумной компании, на какой-нибудь вечеринке, в уютном ресторане или среди знакомых. Но чаще мы встречались наедине, беседовали о чём угодно и просто были собой. Суть нашего общения составляли разнообразные темы — серьёзные и не очень, — которые обычно интересуют людей. Энджелл оказался интеллектуально развит и во многих вопросах имел свой непредвзятый взгляд. Он одинаково легко мог беседовать на серьёзные темы и так же легко вдруг начинал шутить и лукавить. С ним было интересно. Очень. Обладая любознательным умом, ненасытной тягой к познанию нового и завидным даром красноречия, а также имея возможность путешествовать по свету, он являл собой неисчерпаемый запас увлекательных историй, всегда погружавших меня в другой мир — захватывающий, необычный, завораживающий интересными традициями и людьми. Энджелл был наблюдателен и подмечал многие детали, которые и помогали создавать проникновенную ауру в таких рассказах; и, обладая живым воображением, я обычно слушала его, разинув рот.
Энджелл был дружелюбен и мягок, имел врождённое чувство такта и всегда умел остановиться в нужный момент. Даже укорял он ненавязчиво и с какой-нибудь задорной шуткой, помогающей обходить острые углы. В компании его любили. Будучи чрезвычайно коммуникабельным, он обычно выступал её душой; однако, как я заметила, порой сторонился этой роли, давая возможность проявить себя другим. И такая позиция была мне понятна: частое пребывание на людях пресыщало вниманием посторонних и порождало желание от этого отдохнуть.
Да и вообще, если быть честной, Энджелл оказался вовсе не таким, как я думала поначалу. Невзирая на признание и славу, он абсолютно не гонорился и относился к своей популярности с элегантной небрежностью. Он никогда не ставил себя выше других — даже там, где действительно превосходил кого-то, — не ввязывался в споры, пусть даже кто-то из собеседников ошибался тысячу раз. Он был пытливым и чаще всего просто наблюдал за происходящим с целью его изучения. И, как затем выяснялось, видел значительно больше, чем обычный поверхностный взгляд.
Меня он изучал тоже. Очень часто в разговоре я ловила на себе его рентгеновский взор, казалось, желающий раздробить на части и исследовать внутреннюю суть. Глубокий, пронизывающий, скрупулёзный, он вонзался в меня с такой силой, что мне становилось трудно дышать, и, теряясь в догадках по поводу его значения, я начинала внутренне трепетать. И как бы часто это ни повторялось, — а это происходило ежедневно, — мне не удавалось к нему привыкнуть. Не могу сказать, что это очень уж меня напрягало, но всякий раз, окунаясь в магические сапфиры, я чувствовала замирание сердца, покалывание нервов в кончиках пальцев и неуёмную пульсацию где-то в висках. И это было волнительно-странно, ведь таких ощущений, как с этим мужчиной, я не испытывала ещё никогда.