За последние месяцы я поняла одно: когда человек, облеченный хотя бы крохами власти, обращает свое внимание на бессильного, последнему остается только надеяться на удачу, чтобы пережить это внимание без потерь.
Злость пришла не сразу. Она нарастала постепенно, как температура, — медленно, но неумолимо. Я сжимала кулаки, впиваясь ногтями в ладони, и продолжала все так же вышагивать по камере, пока гнев не выгорел сам собой, оставив после себя только черную пустоту и усталость.
Со временем ноги стали гудеть все сильнее, а холод, казалось, пробрался не только под одежду, но забрался в кости и сухожилия, сковывая движения, которые и так давались мне не без труда. Ложиться было нельзя, но спать хотелось ужасно. Так же, как и есть. Желудок сводило от голода.
Когда больше не осталось сил стоять на ногах, я села на бетонную лежанку, подтянув к себе ноги и положив голову на колени, стараясь устроиться так, чтобы как можно меньшей площадью тела соприкасаться с холодной поверхностью.
Цистит в такой позе мне обеспечен, - почти равнодушно подумала я и почувствовала, как подступили слезы, но следом подняла голову какая-то беспросветная озлобленность.
Не все ли равно, Камилла? Твоя жизнь — полное дерьмо, так или иначе.
Я просто сидела, уже даже не стараясь считать минуты, и слушала, как стучат мои зубы от холода. Иногда мне начинало казаться, что это не я дрожу — что стены, пол, сам воздух вибрируют в такт этой бесконечной, монотонной дроби.
Мне снился Джош. Или не снился. Я просто думала о нем так долго и сосредоточенно, что его образ стал почти осязаемым. Я вспоминала прикосновения его рук, его голос, наш поцелуй. То, как он смотрел на меня в последние секунды нашей встречи. И его обещание: «Я буду ждать тебя». Сердце сжалось от невыносимой боли, которая заслонила собой даже ощущение холода.
Выдержу ли я, доживу ли? И если доживу, то какой к тому моменту я стану? Он ведь будет ждать ту Камиллу, которую когда-то знал… но уже сейчас от нее осталась лишь жалкая тень. Я ничего не смогу ему дать кроме боли и разочарования.
В мыслях всплыл образ Рида и то, как он вытер руки платком после того, как избил Гарднера до полусмерти. Его кабинет, освещенный тусклым, зеленым светом, где я почувствовала себя безопасно и где смогла уснуть, едва коснувшись головой подушки.
Он сказал, что я «его человек». Что защищает своих. Что его предложение остается в силе, и что я могу решать.
Я усмехнулась в темноте. Мои решения уже давно как будто ничего не меняли в отличие от других. Мой бывший коллега решил, что я должна понести наказание за его ошибку. Система решила, что я преступница. Джош решил, что развод — это лучший выход. Рассел решил, что может получить мое тело, а если нет — отправить в карцер. И даже тот же Рид, я могла решать: работать на него или вернуться в колонию по одной простой причине — он мне позволил это. После того, что он сделал с Гарднером, вряд ли ему было бы сложно оставить меня в нейтральном секторе против моей воли.
Я закрыла глаза и подумала, что было бы неплохо просто уснуть и не просыпаться. Не от отчаяния — от усталости. Просто потому, что быть — слишком тяжело.
Сквозь марево сна я услышала скрежет засова и звук открывающейся двери.
- На выход, - прогремел резкий голос охранника.
Голова гудела, во рту пересохло, тело было тяжелым и не слушалось, меня била лихорадка. Я с трудом привела себя в сидячее положение, собираясь с силами, чтобы встать.
- Долго тебя ждать? - Охранник оказался возле меня в два шага и грубым рывком, поставил меня на ноги, схватив за предплечье.
Я посмотрела на него расфокусированным взглядом, не удивившись скотскому обращению.
- У вас есть лазарет? Мне нужно лекарство от температуры, - просипела я, горло болело ужасно.
- Сначала к начальнику в койку норовит запрыгнуть, теперь лекарства требует. Иди давай! Отоспишься в своей камере и на утро будешь в порядке. Строишь из себя тут замученную, - он поволок меня к выходу, по-прежнему больно сжимая мое предплечье, но я не возражала — его поддержка помогала мне сохранять вертикальное положение.
Оказавшись в камере, я хотела скорее упасть на койку, но заставила себя доползти до умывальника, чтобы попить. Ужин я пропустила, однако, к этому моменту жажда меня мучила гораздо больше, чем голод.
В камере было пусто, сокамерницы еще не вернулись после 'интеллектуального досуга', и я была рада этой небольшой передышке. Вдоволь напившись воды из-под крана, я забралась на свою койку, укрылась колючим одеялом и провалилась в темноту.
Глава 16.
- О, белоручка вернулась, - меня разбудил зычный голос Инес. - А прикидывалась паинькой.
Несильный тычок в спину отозвался болью — казалось, озноб сделал мое тело еще более хрупким.
- Понравилось под начальником? - Подхватила вторая, та, чьего имени я не запоминала. - Наверняка же сначала воспользовался, а потом только в карцер упек, чтоб себя прикрыть.
- Ой, да ладно, - хохотнула третья. - Может, она как раз не отвечает, потому что он порядочным оказался и отказал.
Я лежала, вжавшись в стену, и молчала. Каждое слово отдавалось в груди раскаленной горечью, но сил отвечать не было. Да и смысла — им лишь бы найти повод поиздеваться.
- Марта, а ты чего молчишь? - спросила Инес. - Подружка твоя вон расстроилась, может, утешишь?
- Отвали, Инес, - ровно ответила Марта. - Или завидуешь, что на тебя начальник даже и не посмотрел бы.
- Че вякнула? - Тон Инес приобрел угрожающие нотки.
- Расслабься, говорю, - казалось, Марту забавляла их пикировка. По комплекции она была здесь самой крепкой, а вот за что конкретно она оказалась в колонии, я не знала.
Небольшую потасовку прервал приход медика.
- Всем по койкам! - Рявкнула надсмотрщица. - 7982, медицина к тебе пришла.
Я с трудом села, свесив ноги с койки. Перед глазами плясали мушки.
Медсестра была немолодой, с усталым, равнодушным лицом. Она молча измерила мне давление, потрогала лоб, заставила высунуть язык. Затем молча достала из кармана несколько блистеров, бросила их на койку.
- Жаропонижающее, антибиотик. Три раза в день после еды.
Я кивнула, не зная, благодарить или нет. Медсестра уже развернулась к выходу.
- Не помрет, - бросила она надсмотрщице, и та хмыкнула.
Дверь закрылась. В камере недолгое время держалась тишина, а потом Инес не выдержала:
- И чего это ради ей такие почести? Мы когда болели, никто за нами в камеру не ходил.
- Завидуй молча, - коротко бросила Марта. - Дай поспать.
Инес что-то пробурчала в ответ, но я уже не вслушивалась — голова гудела.
Я приняла таблетки, запив их водой из-под крана, и снова упала на койку, мечтая поскорее отключиться.
Проснулась я от того, что меня трясли за плечо.
- Вставай, - я узнала голос Марты. - Тебя в лазарет переводят.
Я открыла глаза, пытаясь сфокусироваться. Голова была чугунной, горло саднило, а тело ломило так, будто меня переехали.
- Температура, - пояснила сокамерница. - Опять поднялась. Ты в бреду металась, я надсмотрщицу позвала.
Я хотела поблагодарить, но язык не слушался. Марта, видимо, поняла без слов.
- Давай, поднимайся, - она подхватила меня под локоть, помогая встать. - Нечего тут разлеживаться, а то заразишь еще всех.
Лазарет оказался небольшой комнатой на четыре койки, с белыми, обшарпанными стенами и пожелтевшими занавесками. Все места пустовали, и я выбрала то, что у окна. За стеклом серело ранее утро, и я смотрела на улицу, пока медсестра — другая, помоложе, — ставила мне капельницу.
- Двое суток отлежишься, - сказала она почти небезразлично. - Потом должна вернуться к работе.
Я кивнула, испытав облегчение. Два дня покоя. Два дня отдыха в уединении и возможности спать, когда захочется. Я знала, что это время быстро пролетит. Но сейчас, разглядывая низкое, облачное небо за окном, я позволила себе отключить тревожные мысли о будущем.