В камеру я вернулась утром третьего дня, все еще разбитая и с таблетками, зажатыми в ладони — карманов в наших робах не было. Сокамерницы как раз строились, чтобы идти на завтрак.
После приема пищи меня вызвали к старшей надсмотрщице. Женщина за столом, не поднимая головы, протянула мне бумагу.
- Приказ, - она протянула мне лист бумаги. - В связи с нарушением правил внутреннего распорядка твое право на работу за пределами колонии отзывается. С сегодняшнего дня тебя направляют в швейную мастерскую вместе со всеми. Ознакомься, подпиши, что возражений не имеешь.
Я имела. Но понимала, что зедсь никому до этого нет дела. Я взяла лист, пробежала глазами. Формулировки были казенными, гладкими — ни намека на то, что произошло на самом деле. Просто «грубое нарушение субординации». Просто «отзыв».
- Вопросы есть? - Спросила надсмотрщица.
- Нет, - ответила я и расписалась под приказом.
Она удивилась, наверное, ждала слез, мольбы, истерики.
- Могу идти работать?
Старшая глянула мимо меня на другую надсмотрщицу, которая меня сопровождала.
- Проводить до швейной мастерской.
Меня вели знакомой дорогой в мастерскую. Изнутри меня сжирали страх и беспомощность. Я была уверена, что это не конец, и даже не надеялась, что Рассел на этом остановится. Но для себя я решила: лучше умру, чем позволю ему к себе прикоснуться.
Вечером меня снова вызвали.
Кабинет Рассела встретил меня тем же запахом дешевого одеколона и казенной бумаги. Он сидел за столом, на этот раз сразу же подняв голову от документов, которые лежали перед ним.
- Проходите, 7982. Присаживайтесь.
Даже так? Обратился ко мне по номеру? Неожиданно. Я села, как велели.
В его глазах читалось чувство собственного превосходства — сытое, уверенное, хищное.
- Получили приказ?
- Да.
- И как вы к этому относитесь?
- Никак.
Он усмехнулся.
- А зря. Вы же понимаете, что ваше возвращение в клинику — это вопрос моей доброй воли. И моей оценки вашего поведения.
Я молчала.
- Я не хочу, чтобы вы думали, будто я желаю вам зла, Камилла, — продолжал он, растягивая слова. — Напротив, я вижу в вас ценного специалиста. И мне бы не хотелось, чтобы вы двадцать лет шили робы, портили зрение и здоровье. Это так... неэффективно, не находите?
Я смотрела на него, не отводя взгляда, и молчала. Я знала: что бы я ни сказала — ничего не добьюсь.
Отсутствие моего ответа его не смутило. Он улыбнулся, широко, довольно и продолжил:
- Я хочу, чтобы вы хорошенько подумали, Камилла. О своей жизни здесь, о вашем будущем. О том, что будет лучше для вас. И о том, - он сделал паузу, - на что готовы пойти, чтобы в ближайшие двадцать лет иметь возможность жить, а не выживать.
Он поднялся, давая понять, что разговор окончен.
- Даю вам несколько дней, чтобы все, как следует, обдумать и принять взвешенное решение. Вы ведь не глупая женщина, Камилла. Уверен, вы сделаете правильный выбор.
Рассел не произнес своего мерзкого предложения вслух, но мы оба понимали, о каком выборе он говорил.
Я встала и на ватных ногах вышла в коридор. Несколько дней. У меня было всего несколько дней.
Я думала.
Я вспоминала мерзкое лицо Рассела, когда он говорил о моем будущем. Вспоминала его голос, предлагающий «проявить благодарность». Вспоминала карцер. Холод. Голод. Жажду. Лихорадку. Грубость сокамерниц. Отсутствие сочувствия даже у местных медиков. Ежедневный ледяной душ. Еду, похожую на помои. Казалось бы, куда уже хуже? Но нет.
Я знала, что будет дальше. Совсем скоро он начнет настаивать, давить, принуждать, чтобы в конце концов — взять меня силой. И даже если я не сойду с ума после первого раза, он будет делать это со мной снова и снова, пока не наиграется. А если что-то пойдет не по плану — он сделает так, что я просто исчезну. Я не сомневалась: он найдет способ, если понадобится.
Веры в защиту Системы у меня не осталось, и я видела только один выход. Чтобы осуществить задуманное, мне нужно было дотянуть до воскресенья. Всего три дня.
В день посещений на территории колонии, как всегда, находились дополнительные офицеры службы безопасности. Их присылали из сектора, чтобы усилить охрану — мало ли что придет в голову посетителям или заключенным. На одного из таких офицеров, которые не подчинялись начальнику колонии, была вся моя надежда.
Возможность представилась, когда нас вели на прогулку, и мы проходили мимо одного из них. Молодой, с худым лицом, в идеально выглаженной форме, он стоял у стены, сканируя взглядом окружающее пространство.
Я замедлила шаг. Поравнялась с ним.
- Офицер, - сказала я достаточно громко, чтобы привлечь его внимание.
Он остановил на мне свой взгляд, немного удивленный, что к нему обращается заключенная.
- Я хочу отказаться от гражданства, - сказала я. - Прямо сейчас.
- Разговоры в строю! - Рявкнула надсмотрщица. Она подлетела ко мне, став между мной и офицером. - 7982, нарываешься на наказание?!
- Постойте, - офицер подошел ближе, обращаясь к охраннице, - эта заключенная только что изъявила желание отказаться от гражданства. Я вас правильно понял? - Последние его слова обращались ко мне.
Казалось, с моих плеч свалилась огромная тяжесть.
- Да, я хочу покинуть полис. Добровольно. Зафиксируйте мое заявление прямо сейчас. Пожалуйста.
Краем глаза я отметила недовольство на лице надсмотрщицы, но она ничего не могла сделать в присутствии офицера сектора.
- Вы должны обратиться с этим заявлением к начальнику колонии. Такая процедура для заключенных, - ответил он.
Меня прошил холодный ужас. Если он сейчас откажется помочь мне, Рассел меня просто уничтожит, но только после того, как вдоволь наиграется со мной.
- Прошу вас, офицер, пойти со мной и засвидетельствовать мое прошение, - в моих глазах была отчаянная мольба.
Пожалуйста, пожалуйста, пойди мне навстречу!
- Я не могу сейчас покинуть пост, мисс, - ровно ответил он, а из меня словно вышибли весь воздух.
- Ты всех задерживаешь, - рыкнула на меня надсмотрщица, учуяв возможность отделаться от офицера. - Возвращайся в строй, тебе же сказали. Потом сходишь в начальнику!
- Офицер, прошу вас, помогите мне, - отчаянно выкрикнула я, стараясь выглянуть из-за надсмотрщицы, которая своим массивным телом закрыла меня от него.
Он сделал шаг в сторону, и наши глаза встретились, его — серые и серьезные, и мои — в которых уже стояли слезы.
- Я найду вас, когда время визитов закончится. Ваш номер.., - он опустил взгляд на нашивку на моей груди, - 7982, - прочел он вслух.
Офицер сохранил четыре цифры моего номера на своем комм-браслете и поднял взгляд на меня.
- Сможете подождать с вашим заявлением несколько часов до окончания моей смены?
Слезы облегчения все-таки хлынули из глаз.
- Да, конечно, спасибо вам большое, офицер, - тараторила я, вытирая рукавом влажные дорожки, которые бежали по щекам.
- Раз вы все решили, - сухо отозвалась надсмотрщица, - вернись в строй, 7982. Колонна, шагом марш!
- Ну ты даешь, белоручка, - не сдержалась Инес, которая шла у меня за спиной.
Впервые за все время я была с ней согласна. Убегая от опасностей, которые представляла для меня колония, я не была уверена, что во внешних землях меня ожидало более светлое будущее. Но бездействовать и оставаться здесь я больше не могла.
Понимание, что я бросаю Джоша и, вернее всего, мы больше никогда не увидимся, рвало сердце в клочья. И в то же время я знала, что он не хотел бы для меня такой судьбы, какую хотел обеспечить мне Рассел.
Сейчас самые противоречивые эмоции бушевали у меня внутри, сплетаясь в тугой клубок. Но дело сделано, и пути назад больше нет.