Тобиас смягчается.
— О’кей, какая из этих обязанностей пугает тебя больше всего?
— Ну, думаю, вся эта бумажная волокита в попытке заставить национальную систему здравоохранения возместить нам французские медицинские счета. В данный момент мы ежемесячно тратим две сотни фунтов на лекарства. Не говоря уже о том, что мы задолжали больнице. Я так переживаю из-за денег! Все время.
— Дай мне еще немного поспать, и я помогу тебе с этим сегодня утром. Обещаю.
Я смотрю на него подозрительно.
— Правда? Точно поможешь?
— Честное слово скаута.
— Когда конкретно? В какое время?
— Анна, тебе обязательно нужно поймать меня на слове. Ну, скажем, в девять.
— О, Тобиас, у меня прямо гора с плеч!
Мы обнимаемся, и я думаю о любви между нами. Мне нужно за нее держаться.
***
Я то проваливаюсь в дремоту, то просыпаюсь. Светает. В семь я в полусне даю Фрейе лекарства и укладываю ее к себе в постель, чтобы еще хоть немного поспать. Она уютно устраивается у меня под мышкой, выталкивая на самый край кровати.
Кажется, прошло всего несколько минут, а уже девять часов. Тобиаса рядом нет. Я вскакиваю и несусь вниз. В гостиной сидит Лизи и барабанит пальцами по клавиатуре ноутбука Тобиаса.
— Лизи, что ты делаешь? — спрашиваю я.
— Составляю для вас обоих гороскопы инков.
— Но мы ведь не верим во все эти вещи, верно, Тобиас?
— Так это Тобиас попросил меня составить их, — с невинным видом говорит Лизи. — Разве не так, Тобиас?
Тобиаса хватает на то, чтобы, по крайней мере, смутиться.
— Это совершенно безобидно, — мямлит он, хотя я точно знаю, что он считает эту идею Лизи идиотской. Я замечаю, что перед ней лежит листок бумаги, на котором рукой Тобиаса написаны наши с ним даты рождения.
— Тобиас — белый змей, он имеет дело с вещами физическими. Вы, Анна, — красная собака, ваша жизнь состоит в том, чтобы найти баланс между сердцем и головой.
— Лизи…
— Ваша неожиданная сила, — продолжает Лизи, — приходит через игру.
— Я по уши сыта всей этой ересью!
— Ваши взаимоотношения — это золотой орел.
— Никогда не говори о наших взаимоотношениях!
— Но золотой орел — это важно. Он означает, что вместе с Тобиасом вы можете видеть все в правильном свете.
— Тобиас, может, хочешь чашку кофе, прежде чем мы начнем разбираться с французскими бумагами?
— О да, пожалуйста.
Но еще до того как успевает закипеть вода в чайнике, Лизи говорит:
— Так вы не передумали насчет той прогулки сегодня?
И Тобиас отвечает:
— Конечно, не передумал.
— Он не может пойти: сегодня утром у нас много бумажной работы.
— Но мы должны пойти, потому что сегодня — день голубой галактической вспышки. В этот день нужно высвобождать энергию и возвращать ее в космос.
— Почему бы тебе тоже не пойти с нами? — говорит Тобиас.
— Я не могу, нужно заниматься этими бумагами. Ты обещал мне помочь…
— Но сегодня ведь день галактической активности, Анна, — говорит Тобиас. — Ты же сама слышала.
Я чувствую, как меня охватывает злость. «Ну давай, — мрачно думаю я, — сделай все еще хуже, потому что тогда я смогу почувствовать свою ярость и беспомощность, к которым уже привыкла».
— Ладно, — ворчу я. — Я останусь дома и сделаю это сама. Как обычно.
— И помните, Анна, — бросает Лизи, прежде чем уйти, — делайте все это в стиле игры.
***
Нет никаких сомнений, что Фрейя становится папиной дочкой. Тобиасу она дарит свои самые широкие и лучистые улыбки и с восхищением смотрит ему в глаза. А он в трансе смотрит на нее.
Сегодня утром она уставилась на нашу полосатую подушку.
— Тебе очень нравится, верно? — говорит Тобиас. — Ты думала, что тебе долго придется дожидаться, пока мы встанем.
Фрейя протягивает руку — причем открытую ладонь, а не кулак — и осторожно прикасается к подушке.
— Это твое самое любимое время дня, так? — слышу я слова Тобиаса, уходя делать кофе. — Твой папа и твоя полосатая подушка… Просто праздник!
Я останавливаюсь в дверях спальни и слежу за ними. Тобиас кладет себе на голову подушку и начинает из-под нее корчить Фрейе гримасы, пытаясь заставить ее улыбнуться. И сразу прекращает, когда видит, что я за ними наблюдаю.
***
Дикая лаванда уже завяла, ее цветы скрылись при первом проявлении летней жары. Но она упрямая и полностью не исчезла: невозможно пройти по склону холма без того, чтобы на одежде и руках не осталось следов ее ароматического масла.
Теперь настала очередь цвести культурной лаванде. Над горшками с этими цветами, которые я выставила вдоль крытого мостика, служащего балконом рядом с нашей спальней, довольно жужжат пчелы. Когда мы впервые осматривали Ле Ражон, это было единственным местом, от которого не исходила угроза. Я рассматривала его как место личного уединения и поставила тут два стула в надежде, что мы с Тобиасом будем сидеть здесь по вечерам.
Но Тобиас превратил это в свой летний штаб, и оба стула ему нужны для занятий с Лизи по пользованию интернетом. Судя по их смеху, занятия эти весьма занимательные.
— Тебе следовало бы приглядывать за своим мужем, — говорит мне мама. — Все мужчины — дураки. А эта девочка-хиппи — та еще штучка, это каждому видно.
— Тобиас всегда был немного склонен пофлиртовать, — говорю я, — но я полностью ему доверяю.
Мы сидим с ней в прохладе нашей гостиной. Мама шьет, а я пытаюсь покормить Фрейю. С балкона раздается особенно продолжительный взрыв смеха, за которым следует звук глухих ударов.
Моя мама вскакивает на ноги и хватается за метлу.
— Поднимусь наверх с облавой, — говорит она.
Еще секунды три я молча борюсь с собой, после чего оставляю Фрейю на ее шатком детском стульчике и несусь наверх вслед за ней.
Тобиас и Лизи стоят на четвереньках, уставившись на балконную дверь.
— Нашествие гигантских муравьев! — возбужденно восклицает Тобиас. — Вы только гляньте на вот этого! Он длиной, должно быть, с целый дюйм!
Армия громадных муравьев цепочкой марширует от балкона к нашей спальне. Моя мама достает из кармана своего передника банку инсектицидного спрея.
— Когда я молюсь, — говорит она, — и обещаю быть доброй ко всем живым созданьям, муравьев я сюда не включаю. Я скажу так: «К почти всем живым созданьям». — Она несколько раз энергично пшикает на них. — Впрочем, от ос я тоже не слишком в восторге.
Тобиас печально смотрит на корчащихся в предсмертных судорогах муравьев.
— Я даю Лизи урок по компьютерным делам, — говорит Тобиас. — Думаю, что пора сделать перерыв. Бедное дитя не получило практически никакого образования.
Моя мама с вызовом упирается руками в бедра.
— Этому бедному дитяти, между прочим, платят деньги за то, чтобы она выполняла здесь кое-какую работу. Лизи, в саду поспели сливы — сходи, пожалуйста, и собери их прямо сейчас. Я собираюсь испечь пирог.
Тобиас уже открывает рот для протеста, но Лизи останавливает его.
— Хорошо, — живо говорит она. — Я проведу сливоуборочную медитацию.
Моя мама провожает ее вниз. Мы с Тобиасом остаемся на балконе одни. Я сажусь рядом с ним. Несколько минут никто из нас не произносит ни слова. Мы молча следим, как пчелы наедаются нектаром из цветов лаванды.
Тишину нарушает Тобиас.
— Посмотри вот на эту, Анна, — говорит он. — Она похожа на колибри и так же неподвижно парит над цветком. Но это насекомое. Видишь, какой у нее хоботок. Может, ее нужно бы называть «пчелка-колибри»?