– Если блюдо звякнет один раз, это означает – «Да». Два раза – «Нет».
– Начнем! – еще раз повторил Дрынов, строго оглядывая всех собравшихся.
Горемыжный громко высморкался, виновато взглянув на него. Дрынов коснулся кончиками пальцев бархата, и мы все повторили за ним этот жест.
– Есть ли кто в этой комнате, кроме нас? Ответьте! – замогильным голосом воззвал хозяин, прикрыв веки. Блюдце под черепом слегка звякнуло, хотя до него никто не дотрагивался.
– Присутствует… – шепотом выдохнул Горемыжный. Я заметил, что на лбу у него выступили маленькие бисеринки пота. Монк теребил своими тонкими пальцами длинную бороду, а учитель Кох напряженно впился взглядом в череп. Нога Жанны соприкоснулась с моей, но смотрела она также в центр стола.
– Кто ты? – продолжил Дрынов. – Дух человека или служитель Сатаны? Ответь.
Блюдце звякнуло несколько раз, потом еще и еще. Дрынов достал приготовленную бумагу и карандаш и начал считать. Каждое позвякивание означало порядковый номер буквы алфавита. В результате подсчетов обозначилась такая фраза: «Меня звали Борисом. Я был убит в Полынье в конце прошлого века».
– Твой убийца понес наказание?
Блюдце звякнуло два раза.
– Встретился ли ты с ним в загробном мире?
Одно позвякивание.
– Вы – в аду?
Блюдце подтвердило.
– Можно тебе задавать вопросы?.. – Он согласился. Дрынов провел рукой по своей шевелюре.
– Прошу вас, господа, спрашивайте. У нас мало времени. Дух Бориса может в любую минуту покинуть нас.
Первым вызвался доктор Мендлев. Нога Жанночки в это время все теснее прижималась к моей. Интересно, как на такую фривольность реагировал дух Бориса? Или ему было все равно, чем мы там занимались под столом?
– Когда я получу ответ на свое прошение из Министерства здравоохранения? – несколько смущенно произнес Густав Иванович.
– Никогда, – перевел позвякивание блюдца Дрынов.
Доктор с кислым видом откинулся на спинку стула.
– Бюрократы проклятые, – тихо проворчал он. – Третий год не могу добиться перевода…
– Та… которую я люблю… Ответит ли она мне взаимностью? – спросил учитель, а его бледные скулы покрыл яркий румянец.
Тут не надо было ничего и переводить: блюдце просто звякнуло два раза. Дрынов сожалеюще развел руками. «Кто же его пассия? – подумал я. – Уж не Валерия ли?» По крайней мере, в поселке она была единственной женщиной, достойной поклонения. Если, конечно, не считать Девушки-Ночь…
– У меня вопрос чисто материальный, – выдохнул Горемыжный. – Я собрался новый дом строить. Осилю или нет?
Ответ прозвучал несколько странно:
– Огонь, пришедший с неба, поглотит все.
– А когда я умру? – спросил вдруг Раструбов, не спуская глаз с черепа.
Блюдце начало свое позвякивание, а Дрынов торопливо записывал. Наконец он подсчитал буквы и с каким-то испугом взглянул на пекаря.
– Вы умрете в этом году, – прочитал он текст.
Лицо Раструбова пошло красными пятнами, глаза забегали, останавливаясь на каждом из нас.
– Как же… так?.. Не может того… быть! – с отчаяньем забормотал он. – Я совершенно здоров… Неправда.
Блюдце как-то обиженно звякнуло, чуть не подпрыгнув и не свалив череп.
– Тихо, господа, тихо! – воззвал Дрынов. – Оставим все обсуждения на потом. Дух Бориса может рассердиться и удалиться.
Пекарь замолчал, с ненавистью косясь на блюдце.
– Хочу спросить одно: что будет с тем, кто мне мешает? – произнес маленький Монк, продолжая теребить бороду. По-моему, он даже выдергивал из нее длинные волоски.
Закончив расшифровывать позвякивание, Дрынов зачитал:
– Смерть через распятие.
– А я снова вернусь к любви. Как и Клемент Морисович, – сказала Жанна. – Завладею ли я его сердцем?
– Да, но если другая женщина удалится из него, – перевел Дрынов. Потом взглянул на меня: – Хотите что-нибудь спросить?
– Конечно. – Я обвел взглядом собравшихся. – Кто убил моего деда?
– Протестую! – взорвался вдруг пекарь, не спускавший с меня злобных глаз. – Вы, молодой человек, явились сюда с определенной целью и… и не вмешивайте нас в свои игры!
– А вы вообще – труп, – отрезал я. – И лучше бы помолчали.
– Да как вы смеете! – закричал пекарь. – Это наглость! Я не позволю!
– Спокойно, господа, спокойно! – вновь вмешался Дрынов. – Смерть Арсения Прохоровича еще настолько свежа в нашей памяти, что… имеем ли мы право подвергать ее обсуждению?
– Но мы же интересуемся предстоящей смертью уважаемого Кима Виленовича, которая будет не менее свежа и горяча? – сказал я. – Что ж в том такого?
– Щенок… – тихо прошипел пекарь. Будь его воля, он бы убил меня взглядом.