Выбрать главу

По-видимому, Малер расхрабрился и начал говорить немного плавнее и яснее. Публика была изумлена и безмолвствовала.

— Мышеловка стояла так, на боку, в ведре… Он лил воду, а мышка карабкалась в самый верхний угол… и мордочку просовывала, и дрожала. Дрожала и бросалась. Ах, мне жаль, вы не видели, какая она тогда была крошечная. Палец… маленький палец… мизинец… вот, вот. А он ее водой обливал! Ай, господин судья, у нее торчала шерсть от воды, а прежде была гладкая, как будто голая!

Я знаю, что меня накажут за нанесение раны. (Прокурор пожал плечами.) Знаю… Я вас боюсь — всех вас тут, но все-таки я скажу вам то, что я думаю.

Я думаю, что все вы — господин судья и он, и вон тот господин (Малер указал на своего адвоката и на прокурора), и все люди, которые слушают, гораздо больше преступники, чем я. Не мешайте, я всегда молчал, а теперь вы меня спросили, что я имею сказать, и я хочу все рассказать. Больше, чем я, потому что я никогда никого не убивал, только теперь одного ранил, а они каждый день… Каждый день.

Я был еще мальчиком, когда у отца была ферма в горах: козлята, телята… Я всегда был с ними — потом между людьми у меня не было товарищей. Я не больше любил свою мать, чем козлят и телят, право, не больше. У нас не ели живого мяса — ни отец, ни мать, никто. Но из города покупали… и я видел, как их резали, и они мычали и вырывались и плакали, как будто маленькие дети… Человек ударял их молотком и потом резал большим ножом, так что кровь разливалась по земле. Это он резал для вас, а не для меня. Для меня никогда никого не резали!

Я был у одного важного господина во дворе; повар стоял возле помойной ямы и откручивал головки у голубей. Ай! Даже не резал, а брал пальцами и крутил, пока шея не порвется! Потом он бросал головки в помойную яму, и головки еще были живые и хотели пищать — раскрывали клювы, но голоса не было! Это тоже не для меня, и я этого никогда не делал.

У нас в пруду всегда ловили лягушек и увозили в город — такое множество, что никто не мог бы сосчитать. Один седой господин заведовал этим. Он сказал, что студенты будут резать лягушек и узнают, как они устроены, а люди устроены так же; и вот эти студенты будут лечить людей. Я это знаю: один доктор вылечил меня от опасной болезни. Но я спросил: разве каждая лягушка устроена иначе? Можно разрезать одну лягушку, описать в книге, как она устроена, и довольно… Он посмеялся и сказал, что я ничего не понимаю. Я не понимаю, да, но я бы этого не сделал. Я не убью Божье творение, чтобы увидеть то, что уже есть в книге.

Тот… Рюкер, да?.. Он хочет жить, и мышка тоже хочет жить. Лягушка тоже, и теленок тоже, и все одинаково хотят жить. Я не боюсь теперь, я хочу знать, почему меня судят, когда я ранил одного, только одного и еще заступился за другого, а вас всех — сколько вас тут — не судят, хотя вы убиваете каждый день. Я знаю, теперь вы прикажете убить и меня (прокурор уже не пожал плечами)… Только не бойтесь, Бог вам зачтет это когда-нибудь!

Малер замолчал и смело посмотрел на председателя.

Публика затаила дыхание…

Присяжные оправдали кретина.

Вл. Ж.

1898