Второй ступал по лужам, хмуря бровь:
«Ты глянь на слякоть. Ветер. Холода.
И золото листвы - лишь знак печали,
чтоб зимы скоро мир в снега венчали,
и серость дней наступит навсегда».
И падала отжившая листва,
соткав ковёр и скрыв следы едва,
чтоб снова лето уходящее оплакать.
И просто устилала землю величаво,
даруя всем покой и им, сполна.
Так разошлись они у перекрёстка.
Один - вдыхать озона аромат.
Другой - спешить домой, нырнув под пледы,
забыв про жаркий спор, про осени приметы.
И каждый был по-своему богат.
А парк молчал, вбирая голоса,
храня в себе и радость и печаль.
Он видел тысячи таких же настроений,
и смену сотен тысяч ярких поколений,
и знал, что каждому - своя скрижаль.
Ведь правда не в грязи и не в листве.
Не в споре, кто из них двоих мудрей.
Она в той тишине, спокойной и тревожной,
где мир увидеть по-другому можно -
в слиянии всех красок и теней.
И новый день взойдёт над парком тем,
рассыплет блики на асфальте вновь.
И кто-то будет восхищаться бабьим летом,
а кто-то - проклинать с последней сигаретой
тот дым, в котором стынет и любовь.
Парк примет всё: и ропот, и восторг.
Он - вечный холст для человеческой души.
А листья будут падать, заметая торг
сердец, что ищут счастья средь мирских тревог...
Иди своей аллеей. И дыши.
Ночной разговор
Страх ко мне в гости приходил,
без стука, будто старый друг.
На кресло рядом опустил
холодный саван праздных мук.
Мы пили чай, и у камина
смотрели в огненную пасть.
Беседа наша – паутина,
где в каждом слове – боль и страсть.
Он мне шептал про все потери,
про то, что не вернуть назад,
про запертые настежь двери
и про отравленный закат.
А я, подлив ему жасмину
в его фарфоровую дрожь,
свою заламывала спину
под эту сладостную ложь.
Мы с ним - два призрака усталых,
нашедших временный приют.
В объятьях комнат полутёмных
друг друга молча берегут.
Он гладил тонкие запястья,
касался пальцами волос,
и обещал простое счастье
взамен непролитых мной слёз.
Он говорил: «Не бойся тени,
она - единственная суть.
Прими мои прикосновенья,
позволь в тебе мне утонуть.
Я - твой хранитель, твой учитель,
твоя последняя стена.
Я - этой комнаты властитель,
где ты со мною не одна».
И я почти ему поверив,
склонила голову на грудь,
чтоб в этом ласковом неверье
навек забыться и уснуть.
Но первый луч пронзил портьеру,
разрезав бархатную мглу.
И гость мой, потерявший веру,
растаял дымкой по стеклу.
Остался лишь жасмина запах,
да стылый чай, да в кресле плед.
И я одна в рассветных лапах
встречаю призрачный рассвет.
И знаю - он вернётся снова,
когда сгустится полумрак,
и повторит за словом слово
свой обольстительный контракт.
И я опять открою двери
в свой тихий, затемнённый дом.
Ведь без него - кому мне верить
в безумном мире и пустом?
Но вдруг, вдохнув рассветной пыли,
мне захотелось распахнуть
все окна, что мы с ним закрыли,
и полной грудью жизнь вдохнуть.
Не знаю, хватит ли мне силы,
когда он вечером придет,
сказать: «Мой друг, вы мне немилы.
Ищите у других ворот».
Танец Осени
Опавшая листва и голые деревья,
глубокой осени печальная пора.
А я надену из рябины ожерелье
и платье из кленовых листьев - вот игра!
Кружусь я в вихре огненного вальса,
смеясь в лицо унылым городам.
Пусть серость туч на небе разыгралась,
я свой узор из красок им отдам.
Пусть дождь стучит назойливым стаккато,
а ветви бьются в стылом полусне,
я буду самой яркою цитатой
в поэме об ушедшей по весне.
Мой смех летит, как золотая стая,
срывая с веток капельки-хрусталь.
Я эту осень в сердце принимаю,
и мне её пронзительности жаль.
Жаль, что пройдёт, уступит вьюге,
сотрёт багрянец ледяной рукой.
Но я, её последняя подруга,
храню в душе её шальной покой.
Я девушка-осень, мне чужды холода,
я в венах несу не простую воду -
а терпкий сок лесного винограда,
впитавший солнца краткую свободу.