Он отступил, не в силах выдать звука, и вышел прочь, подставив грудь ветрам.
Внутри него кричала только мука, и рушился его волшебный храм.
Не эта женщина была его мечтою, не этот взгляд, не этот пьяный бред.
Он шёл, поняв с безжалостной тоскою, что мамы у него, по сути, нет.
Есть только призрак, сотканный любовью, который он пронёс через года.
И этот призрак истекает кровью, чтоб не вернуться больше никогда.
В груди все сжалось от безумной боли и от разрушенных мальчишеских грез.
И рухнул мир иллюзий и обмана, он шел в свой новый мир, не сдерживая слез.
И пусть он не нашел ту, что искал, но в памяти тот светлый образ не угас.
Любви кристалл, что в сердце он сжимал, его от полного отчаянья и спас.
Он будет жить, не проклиная долю, неся в себе тот выдуманный свет,
что дал ему и мужество, и волю пройти сквозь тьму безрадостных тех лет.
Всему пора своя
Зима-царица, для чего спешишь?
Что в беглой торопливости твоей?
Что снова прячешь под покровом крыш,
под белой шапкой среди ночи сей?
Ты гонишь осень, ее рыжий бал,
срывая с веток золотой наряд.
И открываешь снежный карнавал,
чтоб заморозить ярких красок сад.
Что в этой спешке, в ледяной тиши?
Есть тайный смысл, скрытая краса?
Ты хочешь, чтобы в глубине души
мы верили, как дети, в чудеса?
Не торопись, всему пора своя!
Пускай ноябрь осень проводит
листвой увядшей, каплями дождя,
и ветром грустным все заполонит.
Мы встретимся с тобою в декабре!
Ты вступишь в свои прежние права.
И там, поверив в сказочную дверь,
откроем и войдем в мир волшебства.
Ну а сейчас позволь кружить листве,
пускай ноябрь завершит рассказ,
сыграет блюз на ливневой трубе.
Всему свой срок, всему положен час.
Позволь дождям оплакать тишину,
смывая с тротуаров позолоту,
призвав природу к длительному сну,
исполнив осени последнюю работу.
А ты придешь, когда утихнет плач,
когда земля, устав, уснуть захочет.
Ты - не гонец, не суетный палач,
а колыбельная, что шепчут ночи.
Хозяйка серых дней
Ноябрь. Вечер. Снег летит устало.
В камине угли тлеют, как тоска.
Меня к кровати простынь приковала,
и тяжесть давит в области виска.
А в кресле гостья. Молча, без упрёка,
сидит, укрывшись пледом до бровей.
Пришла без стука, села раньше срока,
хозяйка серых, безысходных дней.
«Привет, Апатия. Прости за беспорядок,
за то, что здесь никто не предложил
ни чая, ни бесед, ни шоколадок...
Я просто выдохлась и выбилась из сил».
Она в ответ лишь уголком усмешки
чуть тронула сухие губы. Взгляд
её был пуст, без ярости и спешки,
как раньше, сотни лет тому назад
она вот так сидела в чьей-то спальне,
смотря на блики сонного огня…
«Не суетись, - был голос инфернальный, -
не нужно развлекать и ждать меня.
Я не из тех, кто требует застолья,
кто жаждет шуток, лести и вина.
Я просто рядом. Я делюсь безвольем.
Со мной уютна даже тишина.
Тебе геройствовать не надо, знаешь?
Не нужно биться, строить, побеждать.
Ты просто спишь. И тихо угасаешь.
И в этом тоже скрыта благодать.
Так что лежи. Смотри, как пляшут тени.
Не думай о несбывшихся мечтах.
Я - лучший друг твоей осенней лени,
осевшей пеплом в волосах».
И я молчу. Что я могу ответить?
Она была по-своему права.
А за окном гудит бездомный ветер,
срывая с веток прошлые слова.
Первые следы
На чистом снеге оставляю первые следы,
в них вся восторженность и радость зимней сказки.
Вдыхаю свежий воздух, не чувствуя вражды
от наступающих метелей из раскраски,
Что в детстве давнем в них любила добавлять
то синий иней, то лиловые узоры.
И вот опять душа готова ликовать,
встречая снежные, безмолвные просторы.
Хрустит под шагом первозданный, хрупкий наст,
искрится россыпью алмазных самоцветов.
И мир вокруг, что был привычен и цветаст,
одет в сияние серебряных заветов.
И каждый шаг - как будто новая строка
в поэме белой, что рождается сегодня.
Тиха походка, и свободна, и легка,
как будто милостью наполнена Господней.