Мышцы уже сводит от улыбки. Хмыкнув, я отворачиваюсь от зеркала.
Пожизненная роль
Я смеюсь. Черт возьми! Как порой зла судьба. А судьба ли виной всему? Либо я свихнусь от всех этих мыслей, либо просто выгорю изнутри.
Люди привыкли видеть меня счастливым, а я привык играть эту роль. Сидеть, положа свою руку на чужое плечо, выслушивать, переживать, открываться, впитывать все, помогать, уходить и, затем, страдать. А ведь я уже полон горечи и обид. Но упорно продолжаю впитывать чужие страхи. И все настолько свыклись с этим, что когда я срываюсь - мне не верят. Никто не верит, даже не хочет подумать, что я тоже страдаю, что тоже весь покрыть рубцами и шрамами, что везде ожоги и собственные корявые швы.
Так что приходится стискивать зубы, брать себя в руки и вновь играть уже привычную роль, которая стала второй моей шкурой. Или кожей, как вам привычнее будет. А знаете, что еще смешно? Я ведь писатель. Да, пускай посредственный, но писатель и люблю это дело. Я с легкостью играю буквами, способен выразить эмоции словами. Но вот в чем загвоздка... У меня нет слов, чтобы описать себя, описать то, что чувствую, что хочу прокричать, чтобы меня наконец услышали и поняли. Я просто не нахожу нужных букв и не могу строить предложения.
Я топлю эту безысходность в боли, чтобы не сойти с ума. Ей не нужны слова, она все поймет и без них. Что ж, хоть один, но понимающий меня собеседник все же имеется. Буду оптимистом, скрывая свою искалеченную сущность. Я благодарен боли, ведь именно она не дает мне сломаться. Именно она напоминает, что есть те, кому я нужен, кто может нуждаться во мне и кому я могу помочь. И именно она - да только она - поглощает половину всех тех чувств, что я никак не могу выразить и избавиться.
Отвергнутый стаей
Я была обычной волчицей. Хотела жить, как все. Весело бегать по сугробам, искать следы и дружно выть наши племенные песни. Я просто хотела жить и радоваться. Просто хотела...
Сначала мне запретили проявлять эмоции. Гнев, горе, боль, радость, страх за сородичей. Было дозволено одно - безграничное счатье и умиротворение. И неважно, что клыки сводидо судорогой от попыток изобразить улбыка, а не оскал. Или же я истекаю кровью, шерсть запятнана и побагровела, когти сломаны а бок распорот. Неважно, что мне больно и холодно.
Я полюбила холод. Для волка это нормально. Но я действительно влюбилась в него. Он словно понимал меня. В нем я забывала, что мерзну изнутри. Даже мех не спасал. Мне было холодно, я не знала, как от избавиться от этого ощущения. Но я нашла выход - можно бегать всю ночь, зарываться в снег, обморизить все лапы. Ощутить и прочувствовать холод, который сильнее твоего.
Однажды, когда я еще была щенком, мне погрызли хвост и выдрали шерсть на загривке. Просто так. Волчатам моего возраста было скучно и им хотелось чего-то веселого. А что веселее, чем добивать загнанную добычу, самую младшую и слабую в стае? Азарт просто застилает глаза. Хвост с тех пор вдвое укоротился, а позор того дня навсегда остался клеймом на мне.
Время шло, меня все чаще выгоняли из стаи, забывали, теряли, не делились добычей. Я поняла, что значит быть одной. Поняла, как читать небо по звездам, как ловить лунный свет и играть с блеском снега. Мне ничего не оставалось, кроме этого. Иначе я потеряю разум, озверею окончательно. Разве не прекрасно пробежаться по всему лесу, все дальше от своих, которые стали чужими. Сбежать из того места, где даже мать не обращала внимания на тебя. Лишь выкормила молоком и ушла. Ушла, не развернувшись, а ее холодные глаза были пустыми и безразличными.
Бежать, бежать, бежать. По снегу, подхваченной ветром. Слышать сов и шорохи. Глядеть на луну и следовать за звездами. Я всегда понимала, что я волк, которого не приняла стая и он вынужден искать покоя в безопасной мгле ночи и тоскливо смотреть на большую круглую луну, ибо больше не на кого.
Остановившись у обрыва, я преданно поглядела на луну. Захотелось в последний раз рассказать той, что заменила тебе мать, что ты чувствуешь. А после немножко поиграть со звездами, заменивших тебе друзей. Еще разок пробежаться, закопаться в снегу, ловить снежинки, забавно клацая зубами.
А затем оглядеть ночной лес, выискивая знакомые силуэты и запахи, и остановиться на до сих пор неизведанной шумной реке далеко внизу. Вода быстро и неумолимо бежала вперед, забирая все, что в нее попадало. Течение было настолько сильным, что не успевало замерзнуть. Всегда удивлялась этому явлению. Шум и запах воды словно манили, гипнотизировали, звали к себе. Наклонив морду набок, я могла часами наблюдать за ее бегом.
Вода яростно билась об камни, где-то беспокойно закричала ночная птица. Ветер заботливо заметал следы, чтобы обеспечить надежность и скрытность. Звезды падали с неба, угасали, но тут же возрождались вновь. Луна вступила в полное право, стала большой, круглой и голубой.
Голубой! Какой же красивый и редкий цвет для луны! О, а как его отражает снег? Нет ничего прекраснее. А мгла тем временем приносила покой. Медленно успокаивалась птица, ветер становился легче и устремлялся ввысь, а звезды застыли в своих прекрасных созвездиях. И лишь вода продолжала течь, унося за собой едва различимые следы крови. Постепенно мгла смогла скрыть и это.