Ежевика поднес кулак к своему лицу и слизал с уродливых силиконовых костяшек кровь.
— Какая группа? — сказал он.
— Что? — не понял Андрей.
— Крови! Какая группа крови?
«Что за бред?» — подумал Андрей, губы опухали, но не болели. Язык расшатывал верхний клык.
— Ну?!
— Третья отрицательная.
Ежевика потер ладони:
— Отлично. Заряжу тебя на «дорогой»…
Он потянул к Андрею раскрытую пятерню, видимо, намереваясь схватить за воротки.
Дверь открылась, в уборную вошел Денис. Заряжальщик посмотрел на Андрея цепкими воспаленными глазками, затем перевел взгляд на Ежевику, кивнул и с наскока влепил крепышу локтем в ухо. Ежевика упал на четвереньки, замотал головой. Денис со спокойным лицом ударил остроносой туфлей по ребрам. Ежевику подбросило. Он закашлялся и пополз в сторону писсуаров.
Денис ударил еще раз — в висок, и Андрею показалось, что он услышал треск, с каким откалывается дно керамической вазы.
Руки Ежевики растянулись по плитке. На небритом лице застыло недоумение.
Денис открыл дверь кабинки, отмотал ленту туалетной бумаги и стал вытирать обувь.
— Спасибо… — выдавил Андрей, — но…
Денис не взглянул на него. Бросил скомканную бумагу в унитаз, зашел в кабинку и закрыл дверь.
— Уходи отсюда, — услышал Андрей.
Он повернулся к зеркалу. В губы словно закачали фиолетовые шарики, по подбородку текла кровь. Он набрал в ладони воды.
«Где Вадик?..» Мысль ушла на дно. Он попытался ее ухватить, но в голове зазвучала мелодия призовой игры. Надо вернуться в зал и вздрючить другой автомат, их всех, ему сегодня прет, он…
Он понял, что уже в зале. Стоит перед исхудавшей гориллой в черном костюме.
— Так, так… — Охранник всмотрелся в глаза Андрея. — Ага, вижу, уже готов.
Он отошел в сторону, освобождая проход.
«В смысле?» — хотел было спросить Андрей, но ответ пришел сам: «Готов… замариновался азартом… заходи».
В конце длинного, похожего на кишечник коридора горел свет. За фешенебельным залом скрывался другой мир: кирпичные осклизлые стены, сочащийся влагой потолок, чавкающая под ногами грязь.
Андрей оказался в квадратном помещении пять на пять метров. Три стены занимали автоматы. Он сел за свободный.
— Эй, — позвал скелет за соседним автоматом, — знаешь, кто карточные масти придумал?
Он не смотрел на Андрея, только на экран. Если вообще видел — глаза игрока были цвета воды, в которой прополоскали грязное белье.
— Ну, — кивнул Андрей. — Или лягушатники по принципу социального деления: черви — святоши, пики — вояки, бубны — торгаши, трефы — деревенщины. Или рыцари, когда от оружия в глазах зарябило: черви — щиты, пики…
— Ага, точно… Ланселот, готика… А третью слыхал?
— Третью чего?
— Версию… распятие Христа…
Скелет закашлял, сухо, страшно. Его будто выворачивало наизнанку: широко открытый рот, подпрыгивающая грудина.
— Не-а, — сказал Андрей, когда игрок откашлялся, резко сплюнул в сторону и замолчал.
— Карты у христиан — грех, кощунство… дьявольская игра. Отсюда символы: крест, на котором распяли Христа…
— Трефы, — одними губами произнес Андрей.
— Копье, которым ткнули под ребра Иисуса…
— Пики.
— Губка с уксусом, которую воины поднесли к его губам…
Червы или бубны?
— Четырехугольные металлические шляпки, торчащие из рук и ног прибитого к кресту… ублюдка! — Игрок сорвался на крик. — Мерзопакостной паскуды! Светолюбивой твари!
Сосед снова закашлял всем телом. На экран полетели брызги слюны и желчи. Андрей ощутил боль между ребрами, перед глазами расплывались круги света — будто это он заходился надрывным кашлем.
Скелет замолчал. Андрей тут же забыл о нем и странной вспышке гнева. Понял, что если смотреть на экран, то остальные звуки — кашляющие, чавкающие, сосущие — становятся неважными, тают. В окошке кредитов значилось «1000». Хотя он не помнил, как заряжал. И взнос у него никто не требовал… или…
Плевать. Рука вдавила «старт». Кнопка казалась влажной и теплой. Тоже плевать.
Иногда он все-таки поворачивал голову и смотрел на других игроков. Некоторые были высосаны до дна. Автомат справа от входа втягивал через лоток пустую оболочку, как ломкую купюру. Звонко потрескивали кости. Кожа порвалась, и по полу покатился череп, белый и чистый, он ударился о стену и замер, в полых глазницах ползали жирные пиявки, желтые зубы скалились на Андрея, высохший язык прилип к небу, мертвый, жалкий…