— А о чем?
Маза, несколько помедлил и произнес важно:
— Да вот есть одно ответственное поручение. Союз горцев считает, что его следует возложить на тебя…
— Какое поручение?
Маза опять помедлил, разглядывая тонкую гравировку своего портсигара.
— Как ты посмотришь, если тебе поручат поехать в Сухуми?
— Зачем?
Инженер опять достал из портсигара толстую папиросу, закурил ее и только тогда ответил:
— Видишь ли, Асланбек, абхазцы еще не вступили в Союз горцев.
— А что должен буду сделать я в Сухуми? — спросил Шерипов.
— Тебе следует встретиться с их влиятельными людьми и уговорить их присоединиться к нашему союзу.
— А если они будут против?
— Если они не согласятся, пусть эти переговоры останутся в тайне. Не будем же мы воевать с братьями по вере… Но я верю, что ты убедишь их, докажешь им, что в этом состоит сейчас их долг перед всеми народами Кавказа, вековой упорной борьбой доказавшими свою любовь к свободе…
Асланбек почувствовал, как у него загораются глаза. Он согласился незамедлительно выехать в Сухуми.
Тут же было оформлено официальное вступление его в Союз горцев. А войдя в танец, как известно, танцуют под ту же музыку, что и другие плясуны. Недаром ведь говорят: «Садишься на чеченскую арбу — пой по-чеченски, садишься на кумыцкую — пой по-кумыцки».
V
В этот день Газиев решил обязательно заглянуть на Московскую улицу, надеясь поговорить наконец с Асланбеком. Им так и не довелось всерьез побеседовать c той самой встречи у Мазы Кайсаева. Но и на этот раз Шерипова не оказалось дома: Решиду сказали, что он еще не вернулся из поездки в Сухуми. Тогда Решид отправился на вокзал, чтобы встретить Ивана Радченко, который должен был приехать из Владикавказа, куда его срочно вызвали несколько дней назад.
Протяжно посапывая и выпуская длинные струи пара, паровоз устало остановился у платформы.
С площадки вагона, к которому подошел Решид, сошли трое рабочих с заступами и лопатами в обветренных руках. Один из них нес еще корзину, туго увязанную веревками. Рабочие переговаривались хриплыми голосами, глаза у них были усталые и какие-то тревожные. Вдруг перед ними, как по мановению волшебной палочки, выросло несколько здоровенных полицейских. Они грубо выхвалили корзину и тут же, на платформе, принялись потрошить ее. Только теперь Решид заметил, что на перроне скопилось необычно много полицейских и подозрительных личностей, сильно смахивающих на шпиков.
Радченко не было. Это также встревожило Газиева.
Но вот из вагона в числе других пассажиров сошла смуглая высокая девушка. Она чуть задержалась на перроне, то ли в надежде увидеть встречающего, то ли не зная, как пройти в город.
Оглядывая толпу приезжих и надеясь еще обнаружить Радченко, Решид поймал на себе острый взгляд шпика. Чтобы отвести его подозрения, он смело подошел к высокой девушке.
— Простите, пожалуйста, вам ведь, наверно, в город? Не возражаете, если я вас провожу?
— Спасибо, — ответила девушка, — я и сама дойду. — Подхватив маленькую дорожную корзинку, стоявшую у ее ног, она пошла рядом с Решидом.
— Дайте мне вашу корзинку. Извините, но я не решался взять ее до сих пор, — сказал Решид.
— Да ничего, спасибо, сама донесу! Она ведь не тяжелая.
— Нет, нет! Дайте мне, по этой грязи вам будет тяжело ее тащить, — настаивал Решид и взял наконец из ее рук корзинку.
Паровоз глухо свистнул, длинный состав дрогнул и, грохоча, тронулся.
Смело разговаривая с девушкой, Решид прошел мимо шпика. Тот свободно пропустил Газиева, решив, что обознался: право же, не мог иметь никакого отношения к большевикам этот галантный кавалер или жених, встречающий свою невесту.
Решиду все еще не удалось заглянуть в лицо своей спутнице. Она все время смотрела куда-то в сторону, да и сам он отводил взгляд, считаясь с чеченскими обычаями, не позволяющими молодому человеку вести себя развязно с посторонней женщиной. Однако юноша все же ушел заметить черные брови с красивым изгибом, изящный профиль и пышные волосы. Девушка была похожа на чеченку, но по-русски говорила без акцента, и видно было, что она и образованна, и воспитана.
— Скажите, как пройти на Московскую улицу? — опросила она, вдруг оборачиваясь к Решиду. Только теперь он увидел ее блестящие черные глаза.