Я распластался на мате. Пот лился в глаза, вымывая перец.
— Вот это бо-ой! — Из фонового гула прорезался голос ведущего. — Сокрушительная победа Александра Нерушимого!
По спине похлопали, и по лицу заструилась вода.
— Ты молодец, Саня! — проговорил Витаутович. — Ты сделал невозможное.
— Глаза, — прохрипел я, умылся и напился одновременно.
Мир расплывался и качался. Голос ведущего то отдалялся, то приближался.
Витаутович помог мне подняться.
— Стоять сможешь?
— Да. — Кивок отозвался пульсирующей болью в голове.
Я нашел в себе силы вскинуть руки и поприветствовать публику, потрясая кулаками над головой. Слезы все катились, и картинка то прояснялась, то становилась мутной. Уровень адреналина упал, и разболелись отбитые ребра, предплечья.
Черт, а у меня еще один бой! Если противник будет в таком же состоянии, финальный бой будет напоминать обнимашки и похлопывания.
Рефери поднял мою руку, а ведущий взревел:
— Победу одержал Александр-р-р Нер-рушимый! Давайте поддержим аплодисментами этого бойца!
Грохот, хлопки, свист и выкрики обрушились на меня, спровоцировав приступ головной боли. Смахнув слезы, я двинулся к выходу из клетки, приветствуя ликующих зрителей. Витаутович тотчас подставил плечо.
Шел я неторопливо, стараясь вобрать обожание толпы, как аккумулятор — заряд.
Витаутович отвел меня в санчасть, где я наконец лег, расслабился и предоставил себя рукам медиков. Глаза промыли, и оказалось, что вижу я только правым, левый заплыл.
Кудрявая женщина-врач подняла мне веки, посветила в один глаз, во второй, велела мне сесть, похлопала по коленке, проверяя рефлексы, потом подключила какие-то датчики, и я увидел свое прозрачное тело на экране.
— Так чтобы серьезных повреждений… — Она задумалась, потирая подбородок. — Нет. Ушибы мягких тканей. Несколько гематом.
— Сотряс? — спросил я, чувствуя такую усталость, что не смог договорить.
— Не вижу. — Она вздохнула и посмотрела с сочувствием. — Можешь продолжать драться. Выпить энергетик — и в бой. Но я бы не советовала.
— А кто противник? — спросил я у Витаутовича.
Тело понемногу оживало. Я ощутил жжение и, морщась, стянул перчатки. Кожа покраснела, небольшие волдыри лопнули.
— Можно руки обработать?
Медсестра, миловидная женщина лет тридцати, сидевшая за столом и заполнявшая бумажки, бросилась ко мне, уставилась удивленно.
— Это что? Это вы так стесали, когда били?
— Химический ожог, — резюмировала врач, — скорее всего, подсыпали в перчатки негашеную известь.
— Зачем? — удивилась медсестра.
— Чтобы драться не мог. — Врач посмотрела на меня с материнским теплом и обратилась к медсестре: — Кто-то очень не хотел, чтобы мальчик выиграл. Так что забирала бы ты, Аня, Мишку с этого бокса.
Медсестра обработала мои руки чем-то маслянистым, принялась бинтовать вместе с пальцами.
— Нет-нет, — остановил ее я, — у меня еще один бой! Пальцы должны быть свободны.
Она замерла, посмотрела на меня, как на раненого бойца, собравшегося кидаться на амбразуру, молча переделала повязку. А я подумал, что зря вообще все это затеял. Огреб по самое не хочу, кучу врагов нажил. Не приблизился ни на шаг к сильным мира сего, скорее наоборот. А Гришин, насколько я понял, и с футболом может подгадить. Ну а если так, придется переезжать в регион, где никто меня не знает.
У Витаутовича зазвонил телефон, он окинул взглядом кабинет и проговорил:
— Саня, подожди здесь, я сейчас.
Из-за двери донеслось его бормотание. Я закрыл все еще пекущие глаза. То есть глаз. Сел на кушетке, опершись на стену. Медики страстно хотели, чтобы симпатичный мальчик, то есть я, завязывал с этим бестолковым делом.
Бормотание Витаутовича стало возмущенным. Он едва ли не перешел на крик. Потом успокоился. Наверняка у него был важный разговор. Возможно, касающийся меня. Но, как я ни силился, не разобрал ни слова. А когда Лев Витаутович вошел, я попытался понять, чего он хочет, и услышал уже знакомые помехи.
Протянув мне жестяную банку с каким-то напитком, он проговорил:
— Вот. Ничего криминального, сок, кофеин, витамин С.
Я выпил энергетик, и меня что называется вштырило, аж заплывший глаз распахнулся.
— Ты уверен, что готов биться? — спросил Витаутович с сомнением.
К чему он клонит? По его лицу ничего нельзя прочесть, а вот интонация была странной.
— Не то чтобы огурцом, но…
— Пошли. — Лев Витаутович направился к выходу, добавив шепотом: — Не удивляйся. Держись естественно.
Я собрался спросить, что происходит, но прикусил язык, переступив порог. В коридоре меня ждали два секьюрити в черном и худой узколицый мужичок в сером блестящем костюме, похожий на кузнечика.
Это что за номер?
— Аверин Георгий Иванович, — представился кузнечик, прочел на моем лице… не знаю, что он там прочел, но примирительно вскинул руки: — Не подумайте плохого, Александр. У нас к вам просто разговор.
— У нас? — переспросил я и покосился на Витаутовича, который делал вид, что ничего не происходит.
Ни Аверин, ни охранники не желали мне ничего плохого, потому я еще раз бросил на Витаутовича взгляд. Тренер кивнул, и мы направились за процессией вглубь закругленного коридора. Остановились напротив кабинета с табличкой «Малый зал».
Кузнечик постучал.
— Заходите, — донесся незнакомый голос, и мы вошли.
Зал действительно был малым. Не зал даже — кабинет. В центре — огромный овальный стол красного дерева, окруженный стульями-тронами с мягкими спинками. Заняты были лишь два. Я протер все еще пекущий глаз, сфокусировался…
Мать моя женщина! Генерал Вавилов собственной персоной и еще один смутно знакомый мужчина. Седые волосы, плотно сжатые губы, зеленые внимательные глаза… Шуйский! Да не тот, что был на беспредельных боях, а один из главных, с фотографии, которую мне Настя показывала. Аристарх Григорьевич.
Я оторопел, не зная, что и думать. Просто подошел и пожал руку сперва Вавилову.
— Здравствуйте, Валентин Сергеевич!
— Так вы знакомы? — вскинул седую бровь Шуйский, пожал мою руку.
Ничуть не удивился, что я и к нему обратился по имени-отчеству.
— Без малого десять дней в Лиловске, а как осведомлен! — обратился к Вавилову он, кивнул мне на стул. — Сядь. И вы, товарищ Тирликас. — И снова спросил у Вавилова: — А почему он к вам обращается не по форме? Или у вас родственные отношения?
— Нет, не родственные, — отмахнулся Вавилов.
— Позвольте ответить, Валентин Сергеевич? Обращаюсь так, потому что не служу и не состою в звании.
Шуйский улыбнулся, сцепил пальцы в замок и подался ко мне. По спине пробежал холодок.
— Как же так? Не служите, а честь «Динамо» защищаете? — Не дожидаясь ответа, он посмотрела на Вавилова.
Тот втянул голову в плечи, тряхнул брылами и прокряхтел:
— Так товарищ и в армии-то не служил… А работает, к-хе, на гражданской должности в спорткомплексе…
Шуйский укоризненно покачал головой.
— Непорядок, товарищ генерал! Редкого таланта боец, а не служит, не имеет офицерского звания. Не цените вы таланты. Нехорошо, Валентин Сергеевич. Встает вопрос: умышлено саботируете кадровую работу? Или упустили?
Генерал Вавилов крякнул, хотел возразить, но промолчал. Сразу видно, кто тут главный. Но непонятно, к чему такая заинтересованность моей особой. Мягко стелет. Слишком мягко
— Аристарх Григорьевич, так нельзя мне звание, я ж ведь еще долг Родине не отдал.
— Долг Родине можно по-разному отдавать, — сказал Шуйский. — Но сперва надо спросить у Родины, в чем она больше нуждается. Правда, Валентин Сергеевич?
Генерал покивал.
Что-то спектакль затянулся. Давайте, жгите напалмом, что вам понадобилось.
Я косился на Льва Витаутовича, сидящего скрестив руки на груди. Неужто и он не в курсе, что им надо?