- Юноша, - задумчиво произнес Олланта. – А вот этот «Арбат» - это историческая часть города?
- Именно так. Самый центр, - с готовностью уточнил он, переводя дух.
- Мы намечаем план экскурсии, - переглянувшись с сыном, обаятельно улыбнулся патриарх клана.
Глава 26
Еле слышно дребезжал компрессором морозильный ларь у витрины кафе придорожного мотеля. Хлопала входная дверь, впуская холод и водителей – в основном дальнобойщиков, фурами которых была заставлена парковка вдоль магистрали. Хотя их было не то, чтобы сильно много – половина столиков пустовала.
Световой день продолжался, и большие машины старались преодолеть как можно больше километров, чтобы с темнотой замереть у аналогичного заведения, коих множество возле всякой трассы.
Под левой ладонью проминался пластик одноразового стаканчика,
заполненного горячим кофе из пакетика. В другой руке было мороженое, которое задумчиво вкушалось время от времени, пока изучались материалы и фотографии,
разложенные на столе. Когда одна рука замерзала, кофе и мороженое менялись местами.
За тысячу семьсот километров, отделявших Москву от Екатеринбурга, это уже было шестое по счету кафе. И шестой раз я смотрел на изображение аккуратного эркера усадьбы из белого кирпича, затерянной где-то под городом-миллионником.
Некогда служившее загородным домом оборотистому купцу первой гильдии Зотову,
приземистое двухэтажное сооружение, окруженное аллеями из разросшегося кустарника, было слишком далеко от границ мегаполиса, чтобы оказаться включенным в архитектурные реестры и особо охраняемые постройки. Тем более,
что и земля, и строение ныне продолжали быть частными – место проживания нынешнего владельца вело на юг страны, никак не ассоциируясь ни с
Черниговскими, ни с негласной тюрьмой для одаренных.
Сложно с гарантией сказать, когда там появился блокиратор, а подвалы обзавелись тюрьмами, пыточными и холодными ямами для несговорчивого люда.
Время постройки относилось к концу восемнадцатого века – эпохе, когда новости доходили до столицы со скоростью почтовой кареты (если до того в содержимом почтового короба кто-нибудь не покопается и не изымет письмо). То есть, все скандалы и происшествия оставались достоянием дальних городов, расследовались местными властями и практически никогда не становились темами для обсуждения властных лиц в Москве.
Богатейшие земли Уральских гор были в личной собственности государя,
обрабатывающие производства – в ведении доверенных купцов, охрана и контроль над поставками и сбором налогов – возложены на генерал-губернаторов. Но как это бывает на практике, в красивой внешне системе почти сразу же образовалась некая дисгармония, не учтенная столичными организаторами. Попросту – денег и доходов у купцов было слишком много. Настолько, что можно не только отправлять в Москву больше запрашиваемого, получая великокняжеское одобрение и благосклонность,
но и скупить всю местную власть – вплоть до самих генерал-губернаторов. Им,
знаете ли, тоже было гораздо интереснее заработать на безбедную старость и поместье на юго-востоке Франции, чем мерзнуть девять месяцев в году, гоняясь за ватагами разбойников, браконьеров и беглыми с шахт, чтобы выслужить очередную медальку к памятной дате.
Вскоре власть и деньги оказались в одних руках – вовсе не благородных,
лишенных Силы и герба, но достаточно наглых, чтобы этого вовсе не стесняться.
Часть из них даже начала самостоятельно печатать золотую и серебряную монету –
сырье было на собственных производствах, клише для прессовки запросто делали умельцы, и полноводная река денег, которые не были учтены в казначейских записях, тихонечко менялась на службу одаренных наемников и артефакты – даже такие редкие, как блокираторы. Самое дело, чтобы бесследно пропасть недоброжелателям и завистникам – а то и особо честным столичным проверяющим,
которые потом окажутся разорванными волками на пьяной охоте. Государь простит
– всего-то отправить на вагон серебра больше, заодно и попросить побольше кандальных, сославшись на естественную убыль…
Так что и эта усадьба вполне могла оказаться из числа тюрем оборотистых купцов, которые попросту не обнаружило следствие – когда особо наглые и дерзкие выходки новых хозяев мира задели кого-то из родовитых, и вести об уральских бесчинствах все-таки были донесены до государя. Расследование, грянувшее, как снег на службы ЖКХ, махом разрушило все планы генерал-губернаторов на жаркие юга, до конца жизни сменив их природами крайнего севера. Ну а купцов повесили,
обернув все их накопления в пользу казны, а богатейшие особняки выставив на продажу – содержать их императору было дорого и незачем.
Впрочем, даже в девятнадцатом веке министерство внутренних дел возглавляли князья Черниговские – так что могли утаить находку для себя, выкупив на верного человека. Вернее всего, и утаили.
- Я искал это место целенаправленно, - говорил о нем еще на первой остановке
Пашка, склонившись на столом и тайком демонстрируя фото. – Еще давно, два года назад.
Он отчего-то решил отправиться вместе с нами – вроде как, в доказательство того, что это не спланированная его старыми хозяевами ловушка. Будто мало его слова и клятв, будто я считаю его бесчестным человеком, и только залог его жизни может послужить гарантией. Странные вещи происходят у людей в головах – но иногда проще соглашаться, продолжая успокаивать и уверять, пока все-таки не проникнется, что отношение мое к нему вовсе не изменилось. Я назвал его другом, и так будет до той поры, пока я сам не перестану так считать.
- Я все тюрьмы клана старался держать в уме и отслеживать. – Чуть нервно поежился он. – Первый раз как попал, за грехи княжича Антона, так понял, что надо что-то делать.
Я вопросительно поднял бровь.
- Мне же даже бежать было оттуда нельзя, - пояснил Пашка. – Клановая тюрьма,
клановое наказание. Надо мной клятвы. А там скверно, Максим, очень скверно –
даже если только на пару дней. Да и люди служат… Сложные… Иногда казалось, чтонибудь поднимет их – и разорвут голыми руками, наплевав на ранги и титулы. От того и отношение – особенно к одаренным. В общем, я тамошних надзирателей потом находил и подкармливал. Деньги там, услуги какие. Я ж не заключенный был в тот момент, да еще свой, клановый – потому брали… Объяснялся с ними, что, там,
не я это человека сбил, а вину чужую избываю… Иногда и вину-то ложную приписывали, когда я Антона доставал запретами, а он от меня желал отделаться на пару дней. В общем, когда попадал еще раз – уже легче было. Нормальный плед вместо дерюги, матрац без клопов, еда полной порцией, сотовый опять же.
- А вот про это? – Постучал я пальцем по фото, приближая к цели.
- Так меня из тюрьмы в тюрьму стали перекидывать. – Поежился друг. – Кто-то настучал о хорошем содержании, вот и бросали в новую. Я тогда месяца три потратил, чтобы создать связи вообще во всех тюрьмах, куда бы не отправили. А их только в Москве и Подмосковье у клана шесть – своих и ведомственных. Но про эту, –
указал он на изображение усадьбы. – Уже Антон обмолвился. Я ведь тюрем бояться перестал, и его угроз тоже. Отсутствие страха – оно ж сильнее всего чувствуется,
когда чужую волю ломаешь. Нет у меня страха – и ему давить больше нечем. Бесится,
но слушается. Так он один раз, пьяным, начал угрожать, что до конца жизни зароет меня под Екатеринбургом, и никто никогда не найдет. С утра он уже не вспомнил. А я расследование провел.