Выбрать главу

Сергей Андреев

Н. А. Некрасов

Биография

I

Этот полуразрушенный помещичий дом, угрюмый, похожий на тюрьму, стоял у самой дороги. Дорога шла из Москвы и, нескончаемая, бесконечно длинная, вела в дремучие, неисхоженные сибирские леса.

Весной и в холодную осеннюю слякоть и туман, в летний зной и в метельные зимние дни раздавался на этой дороге холодный и тихий кандальный звон.

Тяжелым, усталым шагом шли по ней в далекие сибирские тюрьмы закованные в кандалы арестанты.

Когда проходила партия кандальников, из мрачного дома выбегали на дорогу дети — посмотреть на этих бредущих в страшную даль людей. Из детей один — невысокий, коренастый мальчик — как-то особенно внимательно и печально смотрел на усталых и измученных людей. И, глядя на них, раньше чем о преступлении, он узнавал о наказании и безмерном горе людском.

За домом, невдалеке, текла величавая Волга. На реке глухо шумели камыши, а вдали виднелся синий бескрайний лес. Мальчик, — так внимательно и нередко со слезами смотревший на кандальников, — часто убегал на Волгу и любовался ею.

И вот, однажды, забывшись в мечтах, он был пробужден негромкими, хриплыми стонами. Низко склонив головы, свесив руки, в лохмотьях, с выражением мертвой покорности на изможденных лицах, берегом шли бурлаки. Он пошел за ними.

Когда бурлаки остановились, сняли лямки и стали варить нехитрое свое варево, он подслушал их разговор.

Угрюмый, больной и тихий бурлак со спокойно-безнадежным взором, оборванный, глухим голосом жаловался на растертое лямкой плечо и говорил, что хотел бы умереть к утру. Он умолк и лег навзничь.

Лишь поздно вечером, без шапки, чуть живой, вернулся мальчик домой. Наутро он опять побежал на реку. И, стоя на берегу родной реки, он горько и долго рыдал. И тогда же назвал он великую реку рекою рабства и тоски.

Вот те картины, которые видел Некрасов в детстве.

А в доме господствовал его отец, жестокий и разнузданный крепостник, всю жизнь мучивший подвластных ему крестьян. Одно время отец Некрасова служил исправником. При поездках по своему району он иногда брал с собою и сына, и мальчик был свидетелем жестоких расправ с крестьянами, свидетелем того, как в ногах у отца валялся какой-нибудь избитый в кровь и часто ни в чем не повинный крестьянин. Глубокую неприязнь, доходившую иногда до ненависти, питал Некрасов на протяжении всей жизни к своему деспоту-отцу.

В знаменитом стихотворении «Родина», вспоминая детство и отца, Некрасов писал:

И вот они опять, знакомые места, Где жизнь отцов моих, бесплодна и пуста, Текла среди пиров, бессмысленного чванства, Разврата грязного и мелкого тиранства;
Где рой подавленных и трепетных рабов Завидовал житью последних барских псов, Где было суждено мне божий свет увидеть, Где научился я терпеть и ненавидеть… .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .
И на бок валится пустой и мрачный дом, Где вторил звону чаш и гласу ликований Глухой и вечный гул подавленных страданий, И только тот один, кто всех собой давил, Свободно и дышал, и действовал, и жил…

В доме, где господствовал этот дикий крепостник, затворницей жила несчастная мать поэта —

Треволненья мирского далекая, С неземным выраженьем в очах, Русокудрая, голубоокая, С тихой грустью на бледных устах…

Нелюбимая мужем, который нередко поднимал на нее руку, а иногда, для потехи, привязывал к дереву, оставляя без пищи и питья, она нежно и жалостливо любила своих детей. Образ страдалицы-матери навсегда остался самым святым воспоминанием поэта. Через много лет после ее смерти он писал:

Повидайся со мною, родимая! Появись легкой тенью на миг! Всю ты жизнь прожила нелюбимая, Всю ты жизнь прожила для других. С головой, бурям жизни открытою, Весь свой век под грозою сердитою Простояла ты, — грудью своей Защищая любимых детей.
И гроза над тобой разразилася! Ты, не дрогнув, удар приняла, За врагов, умирая, молилася, На детей милость бога звала. .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .
Я кручину мою многолетнюю На родимую грудь изолью, Я тебе мою песню последнюю, Мою горькую песню спою. .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .
Треволненья мирского далекая, С неземным выраженьем в очах, Русокудрая, голубоокая, С тихой грустью на бледных устах, Под грозой величаво-безгласная, — Молода умерла ты, прекрасная, И такой же явилась ты мне При волшебно-светящей луне.