Много поколений плакало над этими стонущими и рыдающими стихами. Со слезами читал их и сам Некрасов.
Стоны бурлаков, звон кандалов, тысячелетнее страдание, великая скорбь народная поселяли в его детской, открытой, восприимчивой к чужому страданию душе гнев против угнетателей и великую любовь к угнетенному. Те же чувства и страстную жажду правды вкладывала в душу сына и несчастная мать его:
И когда тяжело было сыну, когда сгибался он под грозной тяжестью судьбы, колебался, отступал, — он звал на помощь этот святой образ, и укреплялись иссякающие силы:
Вот та обстановка, в которой прожил Некрасов свои детские годы в родовом поместье отца Грешневе, в Ярославской губернии. Сюда он был привезен ребенком с юга, из Подольской губернии, где и родился (в 1821 году, 22 ноября по старому стилю).
Отец его был офицером. Выйдя в отставку, он в 1823 году переехал в свое ярославское поместье.
Здесь, в этом доме, на Волге, в этих полях и деревнях, над которыми тяготела страшная власть крепостничества, прошло детство Некрасова. Здесь — истоки некрасовской поэзии, гневной и скорбной поэзии поэта-гражданина.
II
Под такими впечатлениями формировался характер будущего поэта, от природы смелого, одаренного твердой, негнущейся волей. В его характере была та «надменная сила», о которой говорил он сам. «Ни в ком я не встречал такой внутренней заботы о том, чтобы всегда владеть собою, не сдаваться перед опасностью какого бы то ни было рода», вспоминал один из современников. «Хуже трусости, — говорил сам Некрасов, — ничего быть не может».
Однажды, в холодный осенний день, десятилетний Некрасов, бродя с собакой и ружьем, подстрелил на озере дикую утку. У берегов озеро уже было покрыто льдом. Собака не шла в ледяную воду. Тогда Некрасов быстро разделся и бросился в воду. Утку он достал, но это стоило ему горячки.
Как-то няня рассказала, что в темном грешневском саду, у пруда; ночью бродят черти, и строго-настрого запретила ходить ночью в сад. В ту же ночь, тайком, маленький мальчик один-одинешенек побежал к пруду:
Эта твердость и дерзкая воля были причиной того, что душа Некрасова не надломилась под тяжестью впечатлений детства, что торжествующе-сильным борцом против угнетения, против рабства стал этот великий поэт, что научился он «не робеть перед правдой-царицею», что «надменно-сильной» была его поэзия.
III
Рано узнавший скорбь и ненависть, рано полюбивший народ, Некрасов с детских лет почувствовал тягу к сближению с ним, к тесному общению.
Сестра Николая Алексеевича сообщает:
«За нашим садом непосредственно начинались крестьянские избы… Толпа ребятишек, нарочно избиравшая для своих игр место возле решетки усадебного дома, как магнит притягивала туда брата, никакие преследования не помогали. Впоследствии он проделал лазейку и при каждом удобном случае вылезал к ним в деревню, принимал участие в их играх, которые нередко оканчивались общей дракой. Иногда, высмотрев, когда отец уходил в мастерскую, где доморощенный столяр Баталии изготовлял незатейливую мебель, брат зазывал к себе своих приятелей. Беловолосые головы одна за другою пролезали в сад, рассыпались по аллеям и начинали безразличное опустошение от цветов до зеленой смородины и пр. Заслыша гам, старуха-нянька, приноровившаяся выживать „пострелов“, трусила с другого конца сада, крича: „Барин, барин идет!“ Спугнутые ребята бросались опрометью к своей лазейке. Впоследствии, когда брат уже был в гимназии и приезжал в деревню на каникулы, сношения с приятелями возобновлялись: он пропадал по целым дням, бродил с ними по лесам или отправлялся на реку удить рыбу. Еще позднее, когда он приезжал уже из Петербурга (с 1844 года), те же приятели возили его в своих незатейливых экипажах на охоту».