Вереницу дней, как пули похожих друг на друга, будто ткал станок, запрограмированный выполнять лишь примитивные операции, без права вносить изменения в заложенный в него алгоритм. Каждый день я просыпался в затхлой комнате, где жил ещё с пятью придурками, с которыми даже поговорить не мог. Их постоянные крики и ругань друг с другом ни о чём, не позволяли мне забыть ни на минуту, что я нахожусь в дурке. До начала общего подъёма я шёл в столовую. Когда там собирались представители местного контингента, они вели себя чуть спокойнее, чем в палатах. Не знаю, почему так. Вероятно из-за того, что как только кто-то из них повышал голос, местный старпёр начинал причитать и заводил длинную речь о том, что ор и ругань в месте приёма и приготовления пищи сродни поеданию естественных отложений в отхожем месте.
Наверное, поэтому кухня оказалась тем местом, где я стал проводить большую часть времени, став помощником повара, а иногда и подменяя его. Навыков приготовления пищи мне это не добавило, но чтобы сварить пшёнку, опорожнённую мышиными отходами жизнедеятельности, и добавить в неё животные жилы из жестяной банки с надписью «тушёнка», специального образования не требовалось. Сам же я не изменял своим предпочтениям синтезированной еде тому, что готовилось в общем котле.
Увы, трудотерапия не шла мне на пользу и никак не отвлекала от той зависимости, из-за которой меня сюда и определили. Моё безудержное стремление, признанное психическим заболеванием, как зуд под гипсом, не отпускало меня ни на минуту, но мне не предоставлялось никакой возможности «почесаться». Заболевание это было признанно такой странной формой клептомании, когда человек может неосознанно заполучить чужие вещи, а потом сам не может понять, как ему удалось это сделать. Люди с этим недугом совершают мелкие кражи с таким профессионализмом, что вычислить их становится невозможно. Из-за этого им часто приписывают магические способности. В моём же случае речь шла не о побрякушках и не о ловкости рук, а о хакинге и интуитивном понимании работы любого компьютерного алгоритма.
Да, именно поэтому я представлял не только угрозу для общества, но и интерес для определённой его части. К разочарованию этой самой части, я не мог объяснить кому-либо, каким образом мне удаётся находить уязвимости в самых защищённых системах, даже себе. Не знаю, хорошо это или плохо, ведь если бы я мог объяснить словами или как-то иначе используемые мной методы, то меня, может быть, уже выписали бы, сохранив за мной запрет на использование компьютерного оборудования. Правда, я не представляю, как это может быть осуществлено, поэтому, скорее всего мой организм сейчас заканчивал бы тратить последние резервы для собственного поддержания, во время принудительного погружения в виртуальную колонию.
Видимо, на жизнь в психиатрических домах закон термодинамики о повышении энтропии не распространяется, потому что в однородной массе смешавшихся дней, недель и месяцев, совсем недавно возникла сингулярность, изменившая аморфное состояние моих мыслей. Узелком на линейности пребывания здесь стал тот день, когда на территорию нашего заведения въехал УАЗик, и после его убытия, время от времени желание сломать очередной компьютерный код стало отступать во мне, уступая место тяге к простому человеческому общению.
Всё началось с того, что я стал замечать в окно, выходящее во внутренний двор, одиноко гуляющую девушку, которую раньше не видел. Должно быть, её доставили сюда совсем недавно. Это так странно, потому что насколько я знаю, все пациентки из женского крыла – больные истерички, которых одних без присмотра никак оставлять нельзя. А она спокойно ходила по двору, закутавшись в казённую ватную куртку. Одна и без сопровождения. Может, за ней, конечно и наблюдали со стороны, кто то ещё помимо меня, но она была предоставлена сама себе и ни на кого не обращала внимания.
Когда начались те безветренные солнечные дни, когда вместо морозного воздуха ощущаешь тепло солнечных лучей, она стала проводить на улице почти всё время. И бывало, что появлялась вечером и сидела там до самой темноты, непрестанно разглядывая звёзды и тонкий серп рождающегося месяца. Ну а я просто стал чаще смотреть в окно. Всё, что происходило вокруг, я долгое время старался воспринимать как просмотр телевизора, и мне хотелось поменьше взаимодействовать с обстановкой, в которую я был погружён.
Я смотрел на неё, как на существо из другого мира, и всё пытался представить, о чём она постоянно думает. Видимо, я настолько привык к тому, что у меня связаны руки, в плане возможности общения в сети, и что здесь лучше ни с кем не разговаривать, что как-то мне даже в голову не приходило, что можно не теряться в догадках, а просто взять и спросить у неё об этом.