Морган похлопал по папке.
— Спокойной ночи, мистер Морган.
Элис Роджерс держалась с такой независимостью, словно думала, что Морган и правда поверил, будто она приехала сюда из Вашингтона просто как курьер. Выходя из ресторана, Морган вдруг позавидовал Ханту, потом рассердился на него за политическое лихачество, потом вспомнил Кэти, и сердце у него забилось сильней. «Вот, значит, как», — подумал он.
Что касается Элис Роджерс, то скоро выяснилось, что она просто светская девица, для которой жалованье — всего лишь карманные деньги, а работа — приятное развлечение (ах, так интересно заниматься политикой, узнать все закулисные тайны!), пока не явится подходящий выпускник Йельского колледжа и не увезет ее к себе в Пенсильванию, где она будет обманывать его с аристократической невозмутимостью. Элис исчезла (и вероятно, ее не раз заменяла другая) задолго котого, как расследование положения сезонных рабочих закончилось и Хант Андерсон вышел на большую арену. При всей близости с Андерсоном Морган мало что знал о его отношениях с Элис или с другими женщинами. Несколько лет спустя Морган заметил, что Андерсон нередко гостит — с Кэти и без Кэти — на живописном острове, на вилле одной обворожительной дамы, три покойных мужа которой, когда их дряхлые души в хронологическом порядке покинули состарившуюся плоть, оставили ей огромное наследство. Однако Андерсон уверял, что она только финансирует его предвыборную кампанию — и ничего больше.
К тому же Морган успел убедиться, что человек, способный выступить соискателем самой высокой, самой почетной и самой ответственной должности в стране, готовый поставить свою личную жизнь и все свои надежды в зависимость от непредсказуемого решения миллионов людей, которых он не знает и никогда не видел,— такой человек, как правило, не ищет глубокой и подлинной близости с женщинами (или женщиной) . Он слишком отчужден для этого. Он не способен увидеть в женщине, даже в собственной жене, сложную человеческую личность, с индивидуальными мечтами, стремлениями и потребностями. Людей он вообще не замечает. Пусть, по общепринятым нормам, он порядочен, добр, человечен, но он должен полностью подчинить себя своей миссии, своему стремлению занять то место, которое, как он убежден в глубине души, предназначено для него, а потому любые личные, к чему-либо обязывающие отношения ему противопоказаны. И веря в свою избранность, разве может он признать, что и у других людей есть нужды, равные его собственным, что и они способны на свершения, мысль о которых озаряет его собственные дни? Подобно художнику, который ценит только собственное искусство, политик, осознавший свое призвание, не видит ничего, кроме намеченной цели.
И еще одно. В тот вечер за ужином, после поездки в Согес-Два, Морган спросил у Андерсона его мнение, почему человек с таким будущим, как Хинмен, не порвал с «Агро-Упаковщиками» столь решительно, что никто уже не мог бы проследить его связь с ними? Почему он вообще принял участие в этом сомнительном предприятии? Почему человек, задумавший стать президентом, не позаботился убрать со своей дороги такой ничтожный камешек преткновения?
— Не знаю. Но вот что я вам скажу,— ответил Андерсон.— Человек вроде Хинмена, или Старого Зубра, или любой другой политик, даже я сам, всегда убежден, что сумеет добиться своего. Появляешься из-за кулис, обеспечиваешь себе голоса, находишь нужный ход, говоришь что нужно и когда нужно… И вот ты уже убежден, что тебе все сойдет с рук — неважно, что именно. Ты твердо веришь, что сумеешь справиться, не то лучше вообще подыскать себе другое занятие. Вот чем политик отличается от продавца обувного магазина.
А потому Андерсон, как иногда размышлял Морган, принимал (хотя, возможно, и не принимал) любовь и поклонение многих женщин. Видел в этом свое право, или необходимое развлечение, или обновление и не связывал это с политикой, ибо избранники судьбы не столько учитывают привходящие обстоятельства, сколько попросту на нее полагаются. В конечном счете, думал Морган, для Андерсона сексуальная жизнь всегда значила куда меньше, чем политика, и сердце его если и было отдано, то лишь какому-нибудь светлому идеалу общественной деятельности и личного служения, и в этом идеале он видел путеводную звезду.
К тому же он мог не опасаться Кэти — их брак был хорошим политическим браком (во всяком случае, до съезда), а Морган знал, что основа у всех подобных браков одна. Хорошая (в политическом смысле) жена — а их он встречал довольно много — служит неизвестным, неприметным источником силы своего знаменитого мужа: она помогает ему сохранять боевую форму, всячески льстя его самолюбию и проливая бальзам на его раны; или же она бывает публичной его опорой — участвует в предвыборной кампании, дает званые обеды и воздействует на противников не только милой улыбкой, но и весомыми угрозами; а порой она соединяет в себе оба эти качества. Но в любом случае по-настоящему хорошей женой в политическом смысле она остается потому, что никогда не предъявляет мужу собственных требований, таких, которые отвлекали бы его, мешали бы ему, заслоняли бы от него главное — его миссию, его предназначение, ибо она знает, что для него эта миссия определяет все.