Морган не взялся бы объяснить, почему, собственно, Кэти Андерсон стала хорошей женой в политическом смысле, но он знал, когда именно это произошло. По мере того как расследование по делу сезонных рабочих приносило Ханту Андерсону все большую известность, в его жене словно что-то менялось, что-то набирало темп. Во время предвыборной кампании, когда он выставил свою кандидатуру в сенат, и первые месяцы в Вашингтоне Кэти скучала: Морган знал, что она до самого конца не верила в Андерсона и считала, что все это едва ли может дать ощутимые результаты. Быть может, в какой-то миг она заразилась президентской лихорадкой. Позднее Морган убедился, что она ощущала во рту медный привкус, но он был убежден, что дело этим далеко не исчерпывается. Годы спустя он утверждал, что из нее вышла бы идеальная Первая Дама в стране — с ее красотой, вкусом и подкупающей прямотой. Однако сама Кэти словно только посмеивалась над такой возможностью, и, безусловно, она никогда не стала бы ни королевой общества, поражающей мир зваными вечерами и туалетами, ни ангелом-хранителем, опекающим бедняков и украшающим общественные парки. Она была бы единственной в своем роде, вещал Морган на приемах, где пили коктейли. Но вот какой именно была бы она, этого он сказать не мог: сама она не только не мечтала стать Первой Дамой, но даже не задумывалась ни о чем подобном — в этом он был убежден. Не стремилась она, насколько ему было известно, и к той косвенной политической власти, которую приобретают некоторые жены, умело пользуясь неведением или снисходительностью своих высокопоставленных супругов. Ей было бы наплевать, думал он, кого назначат в комиссию по борьбе с подрывной деятельностью, и она не стала бы принимать близко к сердцу, если бы федеральная комиссия по связи пошла (или не пошла) навстречу алчному другу, которому нужен телевизионный капал или еще какая-то льгота. Морган никогда не замечал в ней ни малейшего интереса к социальным вопросам: исключение составляла лишь судьба сезонных рабочих, но и то лишь в самом практическом смысле. А потому он знал, что хорошей политической женой Кэти Андерсон стала по причинам личным и куда более скрытым, чем это обычно бывает. Не исключено, подумал он как-то, что она вдруг поверила в Ханта Андерсона, хотя не могла поверить раньше, или ее привлекли возможности, сокрытые в политической власти. Но скорее всего, считал он, это была ее собственная борьба, ее собственное устремление к солнцу. Однако, что бы ни произошло с Кэти, Хант Андерсон обрел незаменимую помощницу.
День за днем Кэти являлась на заседания, садилась где-нибудь в заднем ряду, слушала с поразительной сосредоточенностью, иногда что-то записывала, иногда словно дремала или скучала и в самые драматические, напряженные мгновения выглядела точно так же, как в долгие часы однообразной и скучной рутины. Ее неотступное присутствие, ее внешность и манера держаться невольно привлекали общее внимание, и в конце концов «Лайф» посвятил ей целый разворот с фотоочерком о заседаниях комиссии Андерсона: на фотографии слева Кэти сидела с невозмутимым видом, а вокруг зрители, вскочив на ноги, вытягивали шеи, чтобы лучше видеть, как Хант Андерсон удерживает взбешенного хозяина салатных гряд, который замахнулся на Адама Локлира, рассказывавшего, как этот фермер (некогда сам вышвырнутый из Оклахомы, а ныне владелец двух «кадиллаков» и собственного самолета) привез мексиканских батраков, чтобы сорвать забастовку в долине Салинас. На фотографии справа Кэти со столь же невозмутимым видом сидела в одиночестве среди незанятых кресел, а тем временем какой-то мелкий бюрократ нудно и невнятно объяснял, почему нет федеральных проектов реформы здравоохранения, образования и социального обеспечения для сезонных рабочих. Разумеется, на обеих фотографиях особенно выделялись изумительные ноги Кэти, целомудренно скрещенные под скромной юбкой. Хотя снимки были черно-белые и читатели не видели дымчатой синевы ее глаз, фоторепортерам в обоих случаях удалось схватить своеобразие ее лица в обрамлении темных волос, которые она тогда стригла уже не так коротко, как в то время, когда Морган с ней познакомился. Лицо у нее было правильное, не слишком подвижное, не очень выразительное и даже, пожалуй, чуть кукольное, без каких-либо запоминающихся черт, если не считать твердого, властного подбородка. Но в выражении этого лица всегда ощущался какой-то подъем, словно покой его вот-вот будет нарушен и она засмеется или нахмурится. Все время казалось, что ее настроение сейчас изменится, после чего все станет иным и для всех окружающих. Вот почему все они так ждали ее редких улыбок и так боялись ее нахмуренных бровей, которые она сдвигала еще реже. Это свойство вместе с внутренней сосредоточенностью, которой она окутывалась, словно плащом, неизбежно привлекали к ней внимание, где бы она ни бывала, и выделяли ее среди всех прочих. Улыбалась и хмурилась она не часто, и в ней чудилась внутренняя невозмутимость, спокойное сознание, что бояться можно многого, но сделать почти ничего нельзя.