Как это обычно бывает в кровопролитном мире журнализма, фотографии в «Лайф» положили начало цепной реакции: Хант и Кэти Андерсон оказались в центре газетной шумихи.
— А это, как вы знаете лучше меня,— сказал Хант Моргану,— случается, только если кто-то возьмет редактора за горло и внушит ему эту мысль. А уж тогда, хочешь не хочешь, тебя фотографируют миллион раз и задают тысячу идиотских вопросов. Наверное, тут есть некий смысл, конечно, в зависимости от цели, которую преследуешь. Но все-таки странно, насколько обретение «политического лица» близко в оголтелой саморекламе. Меня несколько пугает необходимость, требующая, чтоб человек прямо-таки захлебывался от похвал самому себе или же отказался от мысли чего-нибудь добиться.
Журнал «Лук» также поместил фотоочерк о заседании комиссии, поместив несколько снимков Ханта и Кэти «в домашней обстановке». «Тайм» опубликовал заметку о том, как Кэти оказалась в маршрутном такси вместе с человеком, который даже не подозревал, что эта красивая дама — жена того самого сенатора, который только что спросил его напрямик о сумме федеральной субсидии (около ста тысяч долларов), выделяемой его хлопковой ферме (где рабочие получали меньше пятидесяти центов в час).
В утренней телевизионной передаче Кэти со знанием дела рассказала о тяжелом положении сезонных сельскохозяйственных рабочих и о том, как ее муж думает это положение облегчить, а главное — помочь детям. В ответ на очередную пошлость элегантной дуры, которая ее интервьюировала, она сказала, что «голодают они потому, что им платят мало и при этом еще недоплачивают. По меньшей мере глупо утверждать, будто нам следует учить их, как экономно расходовать деньги. Это они и сами прекрасно знают». Впоследствии эти ее слова неоднократно цитировались. Все это (в том числе заметка в «Ивнинг стар» о данных ею рецептах южной кухни и статья в «Макколл» о сенаторских женах, среди которых ей было отведено видное место) привнесло определенный интерес — «оттенок женственности», как мог бы выразиться какой-нибудь редактор,— в материал, который иначе был бы либо слишком сухим и перегруженным цифрами, либо невыразимо скучным.
Морган указал вправо, и Данн, притормозив, свернул под уклон, на шоссе, от которого чуть подальше ответвлялась дорога, ведущая к дому Андерсонов.
— Вы разговаривали с Кэти? — спросил Данн.
— Всего несколько минут.
— Она очень скорбит?
Морган не нашел, что ответить. Он не знал, что именно известно Данну о Кэти и Ханте и насколько Кэти хотела бы посвящать его в свою жизнь. Затем он сообразил, что скрывать это не имеет смысла — Данн сразу все поймет, едва они приедут.
— Не более, чем можно было бы ожидать,— сказал он.
Данн только плотнее сжал губы, и Морган не мог решить, открыл он ему что-то новое или же нет. Все зависит от того, думал он, попал ли Данн хоть раз в раскаленное кольцо внимания Кэти — не как политический босс, а как мужчина.
Но интерес к Кэти все-таки не шел ни в какое сравнение с тем, как пресса и телевидение по всей стране начали «подавать» Ханта Андерсона по мере того, как работа комиссии продолжалась. От заседания к заседанию Андерсон готовил завершающий удар — тот миг, когда в ходе расследования будет назван Поль Хинмен. И тут, как позже узнал Морган, вклад Кэти (чей опыт политической жены непрерывно приумножался) был особенно велик. Каждый день, сосредоточенно вслушиваясь в однообразный перечень мрачных фактов, она научилась оценивать форму их изложения, став символическим воплощением публики, и на ней Андерсон мог проверять воздействие новых идей и приемов. Теперь они имели обыкновение каждый вечер подробно обсуждать события дня и оценивать, чего он добился, с позиции публики, среди которой сидела она. Далее они обсуждали, какой стратегический маневр применить на очередном заседании и общее положение дел. Эти их ежевечерние конференции — на которых порой присутствовал Морган, порой — Мэтт или Адам, а порой и все трое, но говорили только Хант и Кэти — вошли в обычай. Кэти замечала пробелы и противоречия в показаниях не только благодаря своему опыту, но и потому, что, слушая, ставила себя на место непосвященных.