— Хант ничего подобного не допустит. Вы знаете, как он относится к тому, что проделывали с сезонниками.
— Знаю,— сказал Адам.— Не то я завтра утром уже был бы на плантациях сахарного тростника.
Проезжая на такси по Пенсильвания-авеню, Морган попал в затор, и водитель тщетно пытался проскочить в объезд по Четырнадцатой улице, так что в редакцию он попал гораздо позднее, чем рассчитывал. Келлер, ответственный за последние новости, уже ждал у его письменного стола.
— Они там чуть не лопаются от нетерпения. Вас ставят на первую полосу. Заголовок решено набрать дюймовыми литерами.
— Пусть тискают двухдюймовыми. А текст как?
— В конце вашей статьи поместим выдержки из андерсоновской речи, а потому на цитаты места не тратьте. Хинменовским делом займутся там, наверху, вы только дайте им зацепку. Сейчас нужны статьи покороче.— Келлер пошел было к двери, но вернулся.— Удачно для вас все сложилось.— Он доброжелательно взглянул на Моргана.— Там, наверху, ликуют. Конечно, сукины дети рвут и мечут, что номер еще не в наборе, но я-то знаю, как обстоят дела.
Нам всем повезло, думал Морган, стуча на машинке. Он знал, что больше всего Андерсон боялся, как бы Хинмен не сделал вид, будто вообще не заметил брошенных ему обвинений. Заняв такую гордую позицию, он отделался бы легче легкого: сенсация заглохла бы через короткое время, а комиссия оказалась в глупом положении, подобно человеку, машущему кулаками перед лицом противника, который его даже не замечает.
— Только я сомневаюсь, что он способен выдержать такую линию,— объяснял Андерсон, обедая с Кэти и Морганом в «Ла Саль дю Буа» накануне того дня, когда он бросил Хинмену обвинения в сенате.— У него гонору свыше головы: очень важный господин, который не привык, чтоб ему перечили. Он и так уже, наверно, рвется с цепи, а когда услышит мою речь, его никто удержать не сумеет, верьте моему слову. К черту политику! Ни- кто не смеет говорить такое про Поля Хинмена, а уж тем более выскочка вроде меня, который неизвестно откуда взялся. Вот на что я рассчитываю. Он ринется сюда, как товарный состав, чтоб раздавить меня. Ему и в голову не придет, что умнее всего было бы затаиться. Но люди, подобные Полю Хинмену, не рассуждают о том, что умно, а что нет, это ниже их достоинства.
И вот Хинмен ринулся в атаку, как и было предсказано, а стало быть, столкновение, которого так жаждал Андерсон, неизбежно, как будто выбирать, что умно (подумал за тем обедом Морган), оказалось ниже и его достоинства. Внезапно сквозь треск машинки ему послышался голос Адама Локлира: боюсь, он примется ловить за хвост жар-птицу.
— В известном смысле получается,— Морган повернулся к Данну и говорил почти шепотом, словно не желая, чтобы его услышал Гласс,— что кандидатом в президенты Андерсон стал благодаря мне.
Зеленые стекла очков не дрогнули, хотя Данн слегка кивнул.
— Это как же так? — крикнул Гласс, сидевший сзади.
— В тот вечер, когда он впутал Хинмена в историю с сезонниками… (Может, даже Гласс способен что-то понять, подумал Морган, ну хотя бы в профессиональном смысле) … я написал статью и вставил в нее абзац, где говорилось, что поскольку, кроме Хинмена, практически никого в кандидаты на пост президента не прочат, то в случае, если андерсоновское расследование сбросит его со счетов, вопрос о кандидате будет, пожалуй, решаться прямо на съезде.
— А потому,— сказал Данн,— вы, естественно, должны были назвать кое-какие имена, верно?
— Совершенно верно. Как вы сами понимаете, я должен был сослаться на «авторитеты» и «осведомленные источники», но ведь это ровным счетом ничего не меняло. Все они выступали под маской Ричмонда П. Моргана. И не имело ни малейшего значения, назовут ли Андерсона мои коллеги из других газет в числе сомнительных лошадок, будущих фаворитов или вечных кандидатов в кандидаты, которых они могли бы представить себе на месте Хинмена, если бы оно освободилось. Ведь новость толь- ко тогда становится новостью, когда появляется в нашей газете. Во всяком случае, так было тогда. А потому мне пришлось с этим повозиться, хотя и не очень долго.
Выдвижение в кандидаты начинается, по-моему, не с шумихи, а с предварительных соображений. С тех сплетен, догадок, фактов, фантазий, предубеждений и пропаганды, которые политические журналисты вроде меня сообщают стране — другими словами, с нашей оценки политического положения и заложенных в нем возможностей. Обычно мы бываем на редкость единодушны, так как все промышляем мыслями и информацией, которую заимствуем друг у друга, а материал добываем из одних источников, из того, что мы видим, слышим и оцениваем, пользуясь своими знакомствами в среде политиков, а главное, из того, что, по мнению политиков, нам следует видеть, слышать и сообщать, да еще — что тоже весьма существенно — учитываем свои личные симпатии и антипатии. Не знаю, как вы, Гласс, а я неоднократно видел, как вполне достойные люди так и не могли пробиться, потому что либо не соответствовали нашим прикидкам, либо просто не выдержали испытания. И я видел, как дутые величины вдруг оказывались в центре внимания после одной единственной речи, написанной кем-то другим, или после ловко проведенной пресс-конференции, или даже после обильной закуски, сервированной наряду с сенсационным заявлением для прессы. Политические репортеры ни на что так не падки, как на умело организованную предвыборную кампанию, причем хорош кандидат или плох — это решительно никакой роли не играет.