— Да, я поторопился, но зато попал в точку, — сказал Морган.
Андерсон рассмеялся.
— К вашему сведению, сегодня, ровно в полдень, я буду категорически отрицать всякое намерение выставить свою кандидатуру.
— Еще бы! Вам ведь даже и помыслить об этом нельзя, покуда вы не столкнете Хинмена в яму и не засыплете ее землей.
В тот же день, после заседания комиссии, Морган столкнулся с Адамом Локлиром. Вид у Адама был не угрюмей обычного, но он сказал напрямик:
— Вот наш шеф и попал в кандидаты. Теперь все будет, словно в ярмарочном балагане, вот увидите. Два кота станут драть друг друга, а этой ведьме останется лишь подзуживать его с галереи, и плевать им всем, что у какого-то бедняги спина разламывается и ребятишки пухнут от голода.
— Бросьте, Адам, вы несправедливы. Несправедливы и к Кэти, и к Ханту. Ему вовсе не плевать на все, и вы это прекрасно знаете. Если он попадет в Белый дом, так это не зря: у него достанет упорства и горячности, чтоб кое-чего добиться всерьез.
Адам угрюмо кивнул.
— Но ведь вам известно, Рич, что стоит человеку заняться политикой, и он уже не отступит. Особенно если этого хочет такая женщина, как жена Андерсона.
— А может, он слишком далеко не зайдет. Может, вы правы и мы недооцениваем Хинмена.
— Уж не знаю, как там он оценивает Хинмена,— сказал Моргану на другой день судья Уорд.— Лично я имел дело с Хинменом раза два, не больше, и в восторг от него не пришел. Но вот что я вам скажу: Белый дом весь бурлит, и тут, у нас, тоже кое-кто полагает, что этот Андерсон много себе позволяет, забегая вперед партии. Одно дело, если б он заработал такое право за долгие годы, но кем он, собственно, себя мнит?
— Ваша честь, мне, разумеется, весьма неприятно говорить такое о ком-либо, но я думаю, что побуждения у Андерсона на девяносто восемь процентов из ста самые искренние.
— Искренние?
Уорд взглянул на Моргана, как на прокаженного.
Они сидели в пышном президентском зале, примыкавшем к залу заседаний. Сенаторы выходили сюда, когда репортер, с которым они были не прочь поговорить, присылал им записку. Морган втихомолку решил, что портрет Вашингтона и его бюро, херувимы Брумиди, золоченые люстры и зеркала, черные кожаные диваны и резной стол Линкольна посередине образуют весьма выгодный фон для судьи Уорда, одного из последних сенаторов, которые еще одевались в строгом согласии со своей ролью: высокие крахмальные воротнички, старомодный костюм, часы на цепочке, трость с золотым набалдашником, толстая сигара, неизменный белый цветок в петлице, и над всем этим румяные щеки, пенсне и длинные волнистые седоватые волосы. Гиды на галереях показывали судью Уорда туристам, а в кулуарах Капитолия он сам добродушно объяснял ошеломленным школьникам из какого-нибудь захолустья, вроде Терри- Хота, что это — та самая лестница, по которой коварные англичане ринулись в атаку во время войны тысяча восемьсот двенадцатого года. Конечно, внешность судьи была обманчива. Он все еще принадлежал к подлинным хозяевам сената, как в те дни, когда принудил Зеба Вакса Макларена голосовать за рекламные щиты у обочин. Судья Уорд был одним из тех могучих китов, которые появляются в зале заседаний лишь в редкие, торжественные дни, а свою прожорливую пасть отверзают лишь при закрытых дверях, на заседаниях специальных комиссий. Упрямый и всемогущий в сенаторской среде, одурманенный властью в сенате, он однажды принюхивался даже к кандидатуре в президенты, но партийные лидеры дали ему понять, что за пределами его родного, благодатного штата сколь-нибудь убедительно объяснить связь между ним и кое-какими нефтяными компаниями решительно невозможно.
— Стало быть, искренние побуждения? — повторил он.— Тут, молодой человек, у всех побуждения самые искренние. Тут каждый искренне защищает свои интересы и интересы своего штата. Для того мы здесь и находимся.