— Я имел в виду содействие сезонным рабочим.
Уорд снисходительно махнул рукой.
— Ну, сезонники — это другое дело. Почему бы и не помочь им по мере возможности? Никто возражать не станет. Но этот Андерсон… невозможно понять, кого он защищает. Делает, что ему в голову взбредет,— и все тут.
Когда Морган рассказал Кэти о негодовании судьи Уорда, она рассмеялась.
— Но это отнюдь не смешно, если Хант рассчитывает чего-то добиться в сенате.
— Да, конечно. — Она смотрела на Моргана в упор бесстрастными синими глазами (они пили кофе в сенатской столовой, и Кэти сняла темные очки).
— Впрочем, Адам говорит, будто вы настаиваете, чтоб Хант выставил свою кандидатуру в президенты.
— Это я-то настаиваю? — Она задумчиво улыбнулась, глядя на Моргана поверх чашки.— Откуда же у Адама такие сведения?
— Он сомневается, достанет ли у Ханта веских обвинений против Хинмена, и считает, что ворошить это вообще не имеет смысла.
— В одном Адам, несомненно, прав. — Она со стуком поставила чашечку на блюдце. — Если Хант не сумеет подтвердить обвинения, выдвинутые против Хинмена, ему уже не придется выставлять свою кандидатуру ни в сенат, ни в президенты, ни куда-либо еще.
В тот день, когда Хинмен наконец появился в Большом зале, у Моргана на миг возникло опасение, что Андерсон действительно его недооценил. Огромный зал, где Джо Маккарти прославил и запятнал свое имя, а Эстес Кифовер разоблачил властителей преступного мира, был битком набит. За столом для прессы не удавалось писать из-за тесноты, а у дальней стены высились телевизионные камеры, прожекторы и треножники, возле которых сновали люди. Перед столом комиссии кружили фоторепортеры — совсем как рои мух, но гораздо более шумные.
К моменту появления Хинмена заседания комиссии обрели уже не просто политическую, но и общественную направленность. В этот вечер по всему Вашингтону, от Капитолийского холма до Спринг-Вэлли, люди, которым не удалось сюда попасть, были обречены на молчаливое сидение за обеденным столом. Старожилы узнавали среди публики хозяек знаменитых политических салонов и тех элегантных дамочек, которые норовили попасться на глаза этим счастливым избранницам судьбы. Закулисные деятели, адвокаты, оставшиеся не у дел политики, студенты и прочие завсегдатаи, неизменно присутствующие при открытии заседаний,— все были тут как тут. Явилась даже супруга одного из прежних президентов, внушительная дама, говорливая и шепелявая, в шляпе с широченными полями, которая заслоняла зал от тех, кто сидел позади нее и предпочитал помалкивать. В третьем ряду сидела супруга французского посла в каком-то очень дорогом парижском наряде — циники утверждали, что она недурно зарабатывает, рекламируя подобные туалеты. Явились и жены некоторых министров, блюдя свою чопорную и бесполую добродетель, а Мертл Белл порхала меж столом для прессы и стайкой своих милых сотрудниц, которые устроились на лучших местах у входа. Жены сенаторов сидели по всему залу, и даже несколько дипломатов явились поглазеть на это сугубо американское зрелище.
Первым из сенаторов явился, рассчитывая на внимание фоторепортеров, представитель одного из западных штатов по фамилии Апдайк, человек с лицом церковного певчего и с душой старьевщика. Официально Апдайк и Андерсон состояли в одной партии, но матерые сенаторы включили Апдайка в состав комиссии, дабы он защищал их собственные интересы и интересы партии от безответственного одиночки Андерсона. Надежды подорвать довольно-таки сомнительную лояльность Апдайка не было никакой, поскольку сенат гарантировал ему утверждение проекта большой гидростанции, в котором была заинтересована крупная электрокомпания, купившая его за такую баснословную цену, что даже он не искал иных покупателей.
Затем, сонно мигая и рокоча, как броневик, явился Адольф Хельмут Оффенбах собственной персоной — тот самый боровоподобный любитель вздремнуть, чьей иностранной фамилией Зеб Ванс три года назад столь тщетно пытался позолотить законопроект Мотта Гранта. За ним пришел в яркой жилетке еще один представитель меньшинства: в ложах для прессы и в гардеробах его прозвали сенатором от Доминиканской республики за пылкость, с какой он отстаивал интересы великого карибского «демократа» Рафаэля Леонидаса Трухильо, который в те дни постоянно обеспечивал себе льготы на торговлю сахаром в США, а своему благодетелю — прекрасный отдых на лоне тропической природы и внушительный вклад в фонд предвыборной кампании.