— Значит, Дероньен платил вам по пять центов за час и при этом экономил на заработной плате по пятнадцать центов за час?
— Для всех получилось выгодно, — сказал Тобин. — Я туда каждое лето возил рабочих на тех же условиях. Ну и, конечно, расценки поднялись.
Морган дернул ногой, и все в зале услышали, как его подошва шаркнула по полу. От прожекторов становилось жарко и душно. Адам Локлир подвинулся, чтобы лучше видеть свидетеля, и это легкое движение привлекло к нему все взгляды.
— Мистер Тобин,— Андерсон полистал бумаги,— вы сказали, что хозяин Дероньена присутствовал при заключении с ним той сделки восемь лет назад?
— Рядом стоял. Дероньен ему говорит: «Мы так не только деньги сбережем, Тобин позаботится, чтобы мы получали хороших рабочих».
— А что ответил хозяин Дероньена?
— Да вроде ничего не ответил.
— Теперь, через восемь лет, мистер Тобин, вы могли бы узнать в лицо хозяина Дероньена?
— Я редко кого забываю.
— Он сейчас здесь? Хозяин Дероньена?
Тобин повернулся и указал прямо на Хинмена:
— Вон он. Вон тот малый.
Хинмен встал, и в самом дальнем конце зала было слышно, как скрипнул его стул. Словно по сигналу, Огден и остальные серые костюмы разом вскочили, хватая свои папки и пальто. Все глаза впились в них. Никто из публики не шелохнулся, только жадные камеры поворачивались туда и сюда.
— Господин председатель,— Хинмен смотрел прямо на Андерсона, и его голос оставался по-прежнему твердым и холодным как лед,— это нагромождение лжи и обмана, и больше я не желаю иметь к нему никакого касательства. Имею честь.
Он пошел к дверям, и серые костюмы двинулись следом за ним, но тут тишину, как удар хлыста, рассек голос Андерсона:
— Губернатор, хотите ли вы что-либо ответить опознавшему вас свидетелю?
Хинмен остановился, повернулся на каблуках, свирепо посмотрел на Андерсона, потом перевел взгляд на Лонни Тобина, который все еще сидел, полуоборотясь к залу.
— Можете выбирать! — четко и раздельно сказал Хинмен. Потом словно поперхнулся и бросил злобно: — Между моим словом… и воспоминаниями восьмилетней давности этого… этого цветного.
Морган взглянул на Виктора. Тот опешил от изумления и брезгливо сморщился — Хинмен лишился поддержки Виктора. После этих коротких слов Хинмен потевял все. Морган смотрел, как Хинмен твердой походкой идет к двери. Огден и серые костюмы послушно шли за ним. Их каблуки стучали воинственно, вызывающе.
— Занесите в протокол,— голос Андерсона был усталым, угасшим, почти обиженным,— что свидетель Лопни Тобин в ответ на вопрос председателя указал на губернатора Хинмена.
Морган перехватил взгляд Адама Локлира и вопросительно поднял брови. Адам устало ползал плечами, и Морган не понял, что это может означать.
Кто-то распахнул широкие двери. Засверкали вспышки фоторепортеров. Хинмен неторопливо, с достоинством вышел из зала, ни разу не оглянувшись. И сразу же тишины в зале как не бывало. Повсюду зазвучали взволнованные голоса. Серые костюмы один за другим выходили вслед за Хинменом, и шум рос, становился оглушительным.
Андерсон застучал молотком, и фоторепортеры повернулись к нему. Адам Локлир исчез. Публика повалила из зала, и у дверей скопилась целая толпа. Супруга бывшего президента величественно выплыла наружу под сенью своей шляпы. Спектакль подошел к концу.
Вскоре Андерсон добился относительной тишины и завершил заседание.
— Мистер Тобин, скажите, комиссия каким-либо образом влияла ла ваши показания?
— Как это?
— Ну, заплатили мы вам, или обещали, что вас не станут подвергать судеоному преследованию, или еще что-нибудь в том же духе?
Внезапно Морган нашел объяснение, почему Андерсон вдруг стал теперь таким вялым, почти безучастным. Это была не просто эмоциональная усталость — возможно, он спрашивал себя, стоила ли игра свеч и соответствует ли все это его высокому представлению о себе, тому идеальному представлению, которое так много для него значило.
— Ничего мне не обещали. Лопни Тобипу никто ничего не дает, если он сам не урвет куска.
— Так почему же вы нам все это рассказали? Ведь вы же обличили себя в нарушении закона.
— Угу,— буркнул Тобин.— Тот малый,— он указал на место, где несколько минут назад стоял Адам Локлир,— он говорит: будешь молчать, они все на тебя свалят. И уж лучше мне сказать, как по правде было, не то они беспременно все на меня свалят. Вот и свалили.