Гласс даже растерялся.
— Но ведь это для программы. Разве она не хочет, чтобы погребение передали по телевидению?
— Я делаю все, что в моих силах,— сказал Джеймс.— Убеждал ее, как мог. Но, быть может, нескольких кадров до начала отпевания вам хватит.
Данн засмеялся.
— Мистер Гласс, раз она сказала, чтобы телевизионщиков не было, значит, их не будет, смею вас заверить.
— Похороны мистера Сэма транслировались по телевидению,— сказал Гласс.— Я сам там был. Даже похороны президентов транслируются, верно? Чем же он такой необыкновенный?
— Хотя бы тем, что его похороны транслироваться не будут,— сказал Морган.
Он вдруг почувствовал нетерпеливое желание поскорей увидеть Кэти.
Словно угадав его мысли, Данн спросил:
— Скажите, мистер Джеймс, где сейчас миссис Андерсон? Можно лам зайти к ней?
— Да, конечно. Знаете, она прекрасно держится. Вчера вечером вернулся из школы Бобби, ее сын, он сейчас тоже где-то здесь, и еще кто-то из похоронного бюро. Заходите же в дом, скоро там будет полно народу.
С крыльца спускался чернокожий слуга. Он заметно состарился, брел медленно, но Морган сразу его узнал. Он поспешил навстречу и обеими ладонями крепко сжал широкую, черную руку.
— Джоди, что ж нам теперь делать, черт побери!
Печальное, суровое лицо Джоди слегка сморщилось, и он ответил на рукопожатие Моргана: во всяком случае, Моргану так показалось.
— Как-то надо жить дальше,—сказал Джоди,—Но нынче мне неохота об этом думать.
Долгие годы Джоди заботился о Ханте Андерсоне, как нянька, и здесь, на Юге, и в Вашингтоне: опекал его в самые тяжкие времена, а в лучшие становился незаметным, по был всегда под рукой.
— Вас, Джоди, он любил, как никого другого, и полагался на вас,— сказал Морган.
Это была истинная правда, по Морган сразу почувствовал фальшь и пошлость своих слов; подобно многим другим людям, которые выросли на Юге, он боялся, что негры видят его насквозь и прекрасно различают за тщательно выработанным доброжелательством несокрушимую белую сердцевину. Морган всеми силами старался не быть расистом, что уже доказывало, как тщетны его старания. Это чувство всегда будет жить в нем, отвратительное и неотвязное, привитое ему с детства; и лишь в самые счастливые минуты своей жизни он предавался самообману, убеждая себя, что, подобно тому, как робкий человек преодолевает робость, вернее всего можно победить расизм, признав и подавив его в своем сознании. Джоди, конечно, знал, что Морган именно так и поступает; все они знают это, подумал Морган.
Джоди отнял руку и покачал головой.
— С мистером Хантом я всегда чувствовал себя человеком,— сказал он,— Миссис Андерсон видела из окна, как вы подъехали, и просила вас, мистер Морган, подняться к ней.
Ну, теперь, подумал Морган, Данн со своими проклятыми зелеными очками будут знать свое место; но Данн расспрашивал Джеймса о расписании самолетов так непринужденно, будто ничего не слышал, хотя Морган, поднимаясь на крыльцо вслед за Джоди, был уверен, что он прекрасно слышал каждое слово.
А потом Морган забыл про Данна. Еще прежде, чем он подошел к двери — прежде, чем он почувствовал дурманящий аромат совсем рядом,— он намеренно отвел глаза, чтоб не видеть белые цветы у двери. До этого мгновения смерть Андерсона представлялась реальным, свершившимся фактом лишь в краткие минуты странного озарения — не бывать уж больше тихим воскресным прогулкам по Главер-парку, или по берегу канала, или в Сент-Годенс, на кладбище Рок-Крик; не бывать случайным, мимолетным встречам, когда они спасали друг друга на каком-нибудь дурацком приеме в дымном зале посольства и удалялись в самый тихий уголок, пьяными глазами наблюдая, как вокруг кипят страсти и сталкиваются корыстные, противоречивые интересы; не будет и долгих, бессвязных монологов по телефону, которыми Хант Андерсон в последние годы то очаровывал, то донимал своих старых друзей, и теперь наконец Кэти может перестать притворяться, будто ее интересует Клуб сенаторских жен. Вид этих цветов породил совсем иное ощущение; он не вызвал ни подсознательных щемящих воспоминаний, ни даже простой скорби; цветы были грозными, как сама правда. Они открыто накладывали на дом Андерсона печать смерти — с тайным торжеством и одновременно со зловещим предостережением, тая в себе недобрую, грозную весть к живым. Проходя мимо благоухающих цветов и по-прежнему глядя в сторону, Морган подумал, что во всей вселенной только человек находит в себе мужество и жестокость, надменность и чуткость, деликатность и злость, чтобы отметить свое недолгое пребывание в мире и приветствовать неотвратимую тьму одним и тем же душистым символом.