А назавтра утром кто-то показал Ханту газету. «Ну что ж,— говорит Хант,— значит мы на коне»,— но даже тогда эти умники-репортеры в него не поверили. Они никогда не верят, пока их не ткнешь носом.
Знаете, когда они наконец-то насторожились? В день выборов, увидев на улицах толпы народа. Снег лежал такой, что люди проваливались чуть не по пояс, по какие по всему штату выстроились очереди у избирательных пунктов! Помню, подошли ко мне двое журналистов и спрашивают, что, по моему мнению, все это означает, а я им ответил: это, мол, означает, что они сели в лужу и долго еще будут в ней сидеть. Но до них и тогда ничего не дошло. Дэнни О’Коннор как раз оказался рядом, и Кэти тоже — Хант все еще пожимал руки избирателям, он колесил по штату до позднего вечера, пока не закрылись все избирательные участки до последнего,— а когда газетчики, так и не избавившись от своего недоумения, повернулись и ушли, Дэнни, помню, махнул эдак брезгливо рукой, будто мусор вытряхивал.
«Вот болваны,— говорит,— потеряли из-за моих фильмов работу, и до сих пор им невдомек».
Кэти обняла его и прижала к себе.
— Ах ты, рыжая образина,— говорит,— неужели и вправду мы выиграем? Неужели наша взяла?
Ну мог ли Дэнни пропустить такой случай? На то он и был Дэнни, но по счастью рядом стоял я, и он другой рукой облапил за плечи меня да стал тискать нас обоих как медведь. «Ребятишки,— говорит,— а в Белом доме девочек много?»
Память Моргана все продолжала прокручивать воспоминания: вот они едут в тишине среди снегов, при лунном свете белеют стволы берез, мелькают фермы, сараи, промерзший до дна пруд, и снова лес, заметенный снегом. Выборы наконец кончились, избирательные пункты закрылись, Хант, пожав на прощанье руки целой толпе избирателей, которые вышли на темную вечернюю улицу его провожать, возвращался к себе в гостиницу, и проехать им предстояло много миль.
Вез их молодой адвокат, который помогал им проводить агитационную кампанию; рядом с адвокатом сидел репортер местной газеты — единственный, кто, кроме Моргана, писал отчеты о последней поездке Ханта,— сдержанный, немногословный человек, знавший о своем штате столько, сколько Ханту с Морганом и не спилось узнать.
— Ну как, я победил? — допрашивал его Хант.
— Угу.
— А если перевес незначительный, могут они передернуть?
— Перевес значительный.
— Так почему же вы, Эйб, черт вас возьми, не напишете об этом? — спросил молодой адвокат с запальчивостью.
— Наша газета против этой кандидатуры.
Морган засмеялся:
— Вот это, я понимаю, редактор!
Хант сидел сзади, рядом с Морганом, бессильно откинувшись на спинку,— огромный и нескладный в темноте.
— Я тоже думаю, что перевес значительный. Иначе они передернули бы непременно.
— Угу.
Морган подумал, сколько же среди его собратьев по перу таких вот Эйбов — безвестных, обделенных, неутомимых.
— Теперь уж им вас не остановить. Сенатор Андерсон…— Молодой адвокат быстро обернулся.— Мне хотелось бы работать с вами и дальше. Может, возьмете меня? Я готов делать, что угодно. И платить мне не обязательно, я кое-что скопил.
— Ну, конечно, я сегодня же скажу Мэтту Гранту. Спасибо вам, помощники мне нужны, и чем их будет больше, тем лучше.— Огромная тень зашевелилась, раздался тихий, усталый вздох.— Знайте, меня и вправду не остановят.— Морган с трудом разбирал слова Ханта.— Но путь предстоит долгий.— Он помолчал.— Очень долгий.
Когда они приехали, Эйб сразу же ушел к себе в редакцию, молодой адвокат стал искать место, где поставить машину, а Хант с Морганом вошли в старую, скрипучую кабину лифта, где пахло рыбой, и, поднимаясь навстречу праздничному шуму, который уже несся из его штаб-квартиры, Хант неожиданно сказал: «Прежде меня это больше обрадовало бы. Уж очень все стало сложно. Столько денег угрохали. И столько людей связывают с нами свою судьбу, как вот этот малый, которому и денег не надо, он, видите ли, будет жить на свои сбережения».
— В конце концов и он с вас свое стребует,— сказал Морган,— можете не сомневаться.
Хант посмотрел на него близорукими глазами, в которых таилась бесконечная усталость. Лифт дрогнул и остановился. Хант снял очки, потер рукой глаза.
— Если б человек мог справиться со всем в одиночку,— сказал он, когда раздвинулись створки, за которыми победителя ожидало торжество,— насколько все было бы лучше.