— Немудрено, для вас это дело привычное,— сказал Френч.— Противно, что в этом городе вся информация достается одной-единственной газете, как будто, черт побери, в стране других нет.
Ничего, мрачно уговаривал себя Морган. Пусть наконец пробил его час. Это ничего. Ричи обеспечен, получит солидную страховку за отца. А сам он хорошо потрудился, но и его судьба не обошла, грех жаловаться. Какая разница, когда предъявят счет, теперь ли, позже ли. Ну же, поднимайте! — все-таки молил он, а «Электра», рыча, все катила вперед сквозь дождь.
— Хинмен! — сказал Френч.— Допустить, чтоб такой материал достался одной газете! Болваны!
Энн позаботится о Ричи. В одном Энн отказать нельзя: о Ричи она всегда заботилась. Морган почувствовал, как слабеет наконец хватка асфальта, как, содрогаясь, бурно набирают силу моторы и пропеллеры яростно вгрызаются в зыбкую стихию дождя, тумана, тьмы, стихию, которой вверена теперь его жизнь. Он уперся взглядом в спинку переднего кресла. Поднимайте! Поднимайте ее!
— А где ж грудастая? — спросил Гласс.— Пора открывать бар.
— Похоже, при такой погоде девочкам и ремни остегнуть будет некогда,— сказал Френч.
Морган заставил себя вернуться к мыслям об Энн, хотя все уже было думано и передумано тысячу раз. Его в особенности тревожило то, что она так враждебно настроена; если б только она сумела примириться, принять все, как есть, в ее жизни и его, довольствоваться тем, что все-таки есть между ними, и не требовать большего. Но нет, непременно ей надо придираться, колоть его, выводить из равновесия при всякой возможности. Отчасти он это заслужил, что греха таить, но такое непримиримое ожесточение — это уж чересчур, она же знает, как он старался наладить отношения, и, во всяком случае, не он задумал уйти и кому-то другому.
Резкими толчками, рывками «Электра» набрала высоту, пошла ровнее, и Морган увидел, как погасла надпись «пристегните ремни». Опять пронесло, назло всему. Он расслабился и почувствовал, что весь взмок от пота. Когда-нибудь настанет расплата. Морган с облегчением отметил, что Френч, кажется, не обратил внимания на то, что с ним творилось. Впрочем, Френч был вообще не из тех, кто обращает внимание на то, что творится с другими.
— Да, я должен был сказать вам про Хинмена,— произнес Морган так, словно разговор не прерывался,— но у меня все мысли были заняты Андерсоном, и я как-то не подумал.
— Глупости, ничего вы мне не должны. Зато Рею Биллингсу я выложу все, что о нем думаю, дайте только добраться до телефона.
— Забавно, что так совпало,— сказал Морган.— В тот самый вечер, когда умирает Андерсон, на поверхность снова вылезает Хинмен, да с таким шумом и треском, какого еще не бывало.
— Для меня лично ничего забавного тут нет,— сказал Френч.
По проходу меж кресел мелкими шажками приближалась рыжая стюардесса.
— Вам не принести ли чего выпить?
Моргана восхитил ее деланный южный говорок — эта второразрядная авиалиния, не зная, чем заманить пассажиров, сделала традиционной приманкой мифических южных красоток. Он размышлял, сказать ли Френчу, что Биллингс ни о чем не проговорился. Если сказать, выйдет, будто Морган похваляется своей профессиональной хваткой, а если нет, Биллингса будут винить в том, чего он не заслужил. Все же, если Френч будет считать, что утечка информации совершилась намеренно, тщеславие его пострадает меньше, даже утвердит в нем чувство, что он жертва козней необоримого врага. Что ж, видно, придется пострадать Биллингсу.
— Известно, принесть. А тебя-то как звать, моя ласточка? — сказал Гласс, смешно передразнивая южный протяжный выговор, и без того достаточно нарочитый в устах стюардессы.
— Терри.
Она подарила их ослепительной улыбкой. Блеснули коронки на крупных зубах.
— Мне водки,— сказал Морган.— Со льдом.
— Мне виски с содовой.
Френч шарил глазами по блузке Терри, видно было, что к нему возвращается хорошее настроение. Он повернулся к Моргану, с наигранным изумлением вытаращив глаза. Морган от неловкости стал глядеть в окно.
— Джин и тоник. Слушайте, Терри, вы нам не подадите напитки в курительную? — Гласс указал на круглый отсек в хвосте самолета.— Пошли, Рич, посидим там, по крайней мере не надо будет перекрикиваться через проход.
Мало того, что приходится болтать, когда хочешь посидеть никем не замеченный, подумал Морган, так еще надо, чтоб тебя силком волок за собой человек, который, не успев познакомиться, через минуту уже зовет тебя по имени. И все же, покорно пробираясь в курительную следом за обоими спутниками, потому что глупо было утверждать свою независимость по столь ничтожному поводу, он не мог не признаться себе, что Гласс его занимает; всякое проявление самоуверенности действовало на Моргана очень сильно, хотя признаваться себе в этом было не так уж приятно, и две нашлепки из пластыря знаменовали для него непостижимый героический акт самоотречения во имя приспособляемости. Какой у Гласса лоб, высокий или низкий, само по себе было ничуть не важней, чем, скажем, длина женской юбки, но перекроить свой лоб значило признать превосходство внешнего над внутренним, видимости над сущностью, материи над духом. Неужели Глассу все равно, что творит с ним продюсер? Или у него хватило ума согласиться, что продюсер прав? И может ли продюсер вообще быть прав в подобном случае?