— Вышло так, что после съезда Ханту как бы некуда было приткнуться,— сказала Кэти Моргану во время одного из их нескончаемых разговоров об Андерсоне, друг о друге и о том, что с ними произошло.— Он как те известные всей Америке молодые спортсмены — слава, аплодисменты, а потом им ничто уж не светит, ничто их не интересует. Или, скажем так: кто-то вдребезги расколотил все линзы и призмы, сквозь которые он всегда себя видел, и он уже не видит свой прежний образ. Я понятно говорю?
Морган крепче прижал ее к себе. Зимняя ночь мерцала за окном, словно холодный, бледный свет луны; но им было тепло в объятиях друг друга, а в камине вспыхивали и потрескивали догорающие угольки.
Морган давно уже простился с Андерсоном в спальне на нижнем этаже, где тот укладывался спать; за ужином, порядком нагрузившись, Андерсон рассуждал о преимуществах системы иерархии, основанной на выслуге лет, и других форм невыборной должностной власти,— эта тема вызывала у него немалый интерес.
— Допускать или не допускать — вот что главное,— говорил он.— В любой организации начальство норовит осуществлять свою власть, не считаясь с правилами. Организации формируются не правилами, а людьми. Все идет, конечно, по заведенному порядку, но вот в чем загвоздка, Морган: загвоздка вся в том, что порядок устанавливают люди.
Сейчас он уже давно спал, а Морган говорил:
— Для меня понятно, я ведь помню, каким он тогда представлялся сам себе, как все повторял, что ему хочется рискнуть.
— Вот-вот,— подтвердила Кэти,— а вышло так, будто он рискнул и проиграл, и больше рисковать не хочет, даже не представляет себе, как еще можно рисковать. Этого-то я и не могу вынести, видеть не могу, как он сломался.
Каким наслаждением было ощущать прикосновение ее теплой и гладкой кожи к своей, грубой и шероховатой; он провел руками по ее телу, и острое, как боль, блаженство пронизало его. Но Кэти сейчас говорила с ним, а Морган знал по опыту, что она не любит переключаться: бросив решение сложной проблемы, окунуться в утехи любви или же перейти от жарких ласк к разговорам. Разнеженные, сонные, они пролежали чуть ли не час, как вдруг у Моргана вырвалась фраза, которая заставила Кэти заговорить — опять об Андерсоне.
— Он все больше опускается,— сказал Морган.— Усидел сегодня до прихода Джоди добрую половину бутылки.
— Да, и все же…— она повернула голову, слегка надавив ему на ключицу, и глядела в потолок, где, отбрасываемые последними вспышками огня, метались длинные тени.— Ты сам знаешь, ведь Хант не алкоголик. Ему нравится внушать себе, будто неумолимый рок затягивает его все глубже, но это не так, он прекрасно понимает, что делает.
Морган почувствовал, что заглянул в тайник, где прятались не отпускавшие ее ни на минуту мучительные размышления о прошлом и ее роли в нем.
— Я на него не жала, Рич… ты помнишь, в ту страшную ночь… и позже утром я на него не жала. Он еще пробовал завести себя, когда я ушла. Помнишь?
— Ты была великолепна, как гроза. А твое декольте заставило меня забыть о политике.
— Значит, не я погнала его к Данну, хотя знала, что это единственный путь. И даже если б это я его погнала, говорил-то с Данном он — он и никто другой.
— По-моему, вот эта чуть-чуть не выпрыгнула из декольте.
— Перестань… да перестань же, я серьезно говорю. Мало ли, что утверждает сейчас Хант, но ведь он сам пошел в ванную разговаривать с Данном. Его никто насильно не тащил.
— Хант именно так и утверждает. Но мне казалось: идея — твоя.
— Да, и если б это я тогда поговорила с Данном, он переметнулся бы к нам, я убеждена. Но Данн не верил в Ханта, считал его слабаком, слишком мягкотелым. Просто думал, что Хант не потянет. Даже полная готовность Ханта принять все условия Данна не изменила бы ничего.
Моргана кольнула ревность.
— Откуда ты так подробно знаешь, что он там думал и что считал?
— Данну пришлось мне рассказать. Я жена Ханта и была с Данном в деловом контакте, он не мог мне не объяснить?
Да, конечно же, Данн не верил в Ханта, подумал Морган. Среди неопубликованных тем, втайне хранимых и лелеемых в его репортерской душе, был рассказ безвестного коллеги-журналиста, которого случайно занесло на верхние галереи во время решающего голосования, когда делегаты вскакивали один за другим и добивали Андерсона, подавая голоса за Эйкена.
— Мне, само собой, было известно, что Данн проголосовал еще раньше, а узнал я его сразу по знаменитым зеленым очкам,— рассказывал коллега-журналист.— Вот счастье привалило, подумал я и стал проталкиваться к нему в надежде что-либо выудить. Но когда я увидел, с кем он пытается заговорить, я спрятал карандаш в карман, чтоб не быть похожим на репортера, и вообще постарался не попадаться ему на глаза.