Они долго молчали, а потом Морган сказал:
— Ладно, теперь буду спокоен.
— Не будешь, насколько я тебя знаю, ты не можешь.
Он взял ее за руку.
— Зато могу кое-что другое.
Стоя рядом с Данном возле чугунной ограды, пристально глядя поверх холмика, заслонявшего гроб Андерсона, на крепкие обнаженные руки Кэти, руки, которые так часто замыкали его в любовных цепях, Морган не мог с уверенностью сказать, вспомнилась ли ему сейчас одна ночь или же сразу многие. А было их много, посвященных любви и бесконечным разговорам. Иногда Моргану казалось, что он всю свою жизнь только и занимался любовью да разговорами, трудно было отличать тела и слова, отличать тела от слов, трепет обладания и несмолкаемый объясняющий шепоток; рассказчику оставалось только рыться на этой свалке, обшаривая прошлое, отбирая все, что входило в возводимые им шаткие построения. А иногда труднее всего оказывалось отличить рассказчика от Моргана, определить, когда же ты, перестав рыться в былых разговорах и связях, начинаешь объяснять Шепотком только то, что касается обладания.
«…и потому не убоимся,— говорил священник, и Морган невольно вслушивался,— хотя бы поколебалась земля и горы двинулись в сердце морей. Пусть шумят, вздымаются воды их, трясутся горы…»
Данн шевельнулся рядом; Морган поглядел на него, увидел тощую шею и твердую челюсть. Данн, разумеется, отлично умел — и, разумеется, сейчас сумел бы еще лучше — безошибочно определить, что кандидат «не вытянет», что у него не хватит силенок, решимости или чего-то там еще; его нюх — достаточное к тому основание, ему незачем прибегать к посредничеству слов. Что это именно так, никогда не сомневался даже сам Андерсон; Данн сказал Кэти, что это так; Морган много лет прикидывал, так ли это, раскидывал умом то так, то сяк и еще по-иному, словно какой-то замысловатый кусок из загадочной картинки. Но кусок этот упорно не укладывался в картину известных ему сведений и сделанных им умозаключений. В том, что касалось Данна — укладывался, а вот не укладывался в том, что касалось Ханта Андерсона.
«Превознесен буду среди народов и превознесен буду на земле…»
Вот и Андерсон вообще-то стремился к тому же, подумал Морган, услышав эти слова. Просто в каждом человеке я хочу раскрыть не худшее, а лучшее, сказал он когда-то, стоя возле того места, где лежало сейчас его долговязое тело, укрытое свинцом и американским флагом. Метил он высоко, и, несомненно, истоки его поражения заключались уже в самой цели, которую он перед собой поставил.
Морган издали увидел, как Зеб Ванс вытянул шею — костлявую, стариковскую шею, так как сидевший перед ним толстый сенатор со Среднего Запада все заслонил, столь истово подавшись вперед, словно боялся угодить в геенну огненную, если пропустит хоть слово. Зеб Ванс, подумал Морган, глядя на старика, ни на свой ни на чужой счет никогда не мнил ничего такого, что возомнил о себе Андерсон; Зеб был опытнее — очень уж хорошо разбирался он в людях и, возможно, очень уж хорошо знал самого себя. И все же он сидит сейчас, ерзая на стуле, после того, как проехал в адскую жару половину штата,— такого не только требовать, но даже ожидать никто не мог от старика,— дабы попасть на похороны человека, занявшего его место в сенате.
Увидев из комнаты Андерсона, как Зеб Ванс, тяжело топая, взбирается по ступенькам, Мэтт Грант и Морган выбежали на крыльцо; старик опирался на трость, но выглядел крепче и держался прямее, чем Миллвуд Барлоу, как всегда, шедший за ним по пятам. Негр в шоферской кепке стоял рядом, готовый помочь.
— Здорово, Мэтт, ты что-то постарел,— сказал Зеб Ванс,— А где вдова?
— Зато вы раз от разу все молодеете.— Мэтт по-медвежьи облапил старика.— Я вас немедленно к ней провожу.
Зеб Ваис увидел Моргана, и глаза его сверкнули.
— Пес буду, коли это не наш король репортеров. Миллвуд, глянь-ка, кто здесь. Как давно мы в последний раз видели этого следопыта?
Миллвуд неуверенно вглядывался в Моргана, наверно, сразу его не узнал. Зеб Ванс, высвободившись из мощных объятий Мэтта, протянул Моргану руку —она по-прежнему была огромна, хоть и похудела.
— Сенатор,— Морган крепко стиснул ему руку,— это было так давно, черт знает как давно.
Его голос, очевидно, оживил память Миллвуда. Он набычился, внимательнее вгляделся в Моргана, затем посмотрел на стиснутые в пожатии руки.