— Жарко здесь, я пойду,— сказал Миллвуд и, обойдя их, вошел в дом.
— У Миллвуда, заруби себе на носу,— сказал Зеб Ванс,— добрейшее сердце, хотя христианскими добродетелями он, может, и не обладает.
— Например, умением прощать и забывать?
— Ну, уж прощать-то Миллвуд умеет, будь здоров, вот только забывать никак не выучится. Миллвуд, как покойница мисс Перл, не умеет забывать обид, хоть тресни. Мэтт, пес меня заешь, если я думал когда-нибудь, что мне придется хоронить сынка Старого Зубра, а не ему меня.
— Да, это всегда неожиданно,— изрек Мэтт подобающе скорбным тоном.— Но в последнее время он был не совсем… как бы это сказать… он…
— Говорят, сильно зашибал. Я, кстати, тоже этим грешил, да и сейчас случается, по, видно, то, что сходит с рук одним, другим — не сходит.
— Вообще-то, сенатор,— Мэтт откашлялся,— он умер от сердечного приступа.
— Я вот что хочу вдове сказать: хоть я и не был с ним знаком так хорошо, как мне бы хотелось, но когда пришла пора, я поддержал его от всей души. Он был не то, что его папенька, славный он был малый. Мэтт, я надеюсь, двум старым сморчкам не придется слишком усердно шарить по тайникам этого шикарного дома в поисках чего-нибудь живительного.
— Вам совсем не придется здесь шарить,— сказал Мэтт.— Идите за мной, только и всего.
Прежде чем за ними закрылась сетчатая дверь, Зеб Ванс успел окинуть Моргана еще одним взглядом; если б не трость и не морщины на шее, старик выглядел бы почти так же, как в былые годы. Седые волосы не поредели, копной спадали на лоб; и свои широкие ступни крестьянина он все так же твердо ставил при ходьбе, словно столбы вбивал. Моргану на мгновение показалось, что он оглядывается в прошлое не столько на Зеба Ванса, сколько на самого себя, на прежнего Моргана.
— Вот я, поверишь ли, дружище, отродясь ни на кого не таил зла. А ты-то как?
— Да как всегда,— ответил Морган.— Вперед и выше.
Зеб Ванс притворил дверь; его смутно маячивший за сеткой двери силуэт двинулся прочь.
— Вперед и выше, но никак не дальше этого предела,— услышал Морган голос старика.
«…и как мы носили образ земного,— произносил священник четким голосом, которому свободно внимала масса,— так носить будем образ небесного».
Морган ненадолго прислушался, стараясь удержать под спудом трепет, который пробуждали в нем речения времен короля Иакова и гулкие ритмы старинных гимнов. Ничто не оживляло в памяти так явственно, как они, безоблачное, бесконечное лето, светлый, упорядоченный мир юности: церковь, сложенная из красного кирпича; строгий класс воскресной школы; скучившийся под громогласным органом хор — ни сомнений, ни вопросов не возникало, они не были дозволены и нужны,— мир этот расстилался перед ним, простой, безмятежный и ясный, как заповеди Моисеевы: Да не будет у тебя других богов пред лицом моим, не убий, не укради, не возжелай, не возжелай, не возжелай… Стихи из Библии, гимны, орган, как всегда, возвратили его к далекому и быстротечному миру юности, открыли его взгляду давнее, знакомое видение, мучительно пронизывающее чувство,— и все же он прислушался на время, пораженный догадкой, что текст выбрал кто-то, хорошо знавший Андерсона.
«Не все мы умрем, но все изменимся вдруг, во мгновение ока, при последней трубе, ибо вострубим, и мертвые воскреснут нетленными, а мы изменимся».
Даже Андерсон не пожелал бы большего. Он только одного хотел, не быть подверженным тлену, подумал Морган, и, возможно, когда это желание впервые появилось у него, оно не показалось ему чрезмерным. Морган расправил затекшие плечи и увидел вдали, у подножия холма направлявшегося к кладбищу человека.
«…где твое жало? Смерть, где твоя победа?»
Коренастая фигура, продвигавшаяся вверх по склону, казалась такой же знакомой, как этот извечный вопрос. Адам Локлир всегда двигался решительно и целеустремленно, словно он не просто знал, куда идет, но был убежден, что только так и можно идти, а потому не колебался и не задумывался. Он шел твердо, не спеша, раскатистый голос священника, несомненно, уже достиг его слуха.
Голос на мгновение умолк, проповедь кончилась.
— Мы позволим себе небольшое отклонение от традиционной службы,— священник запахнул рясу, и голос его раздавался звучно, как альт,— дабы сенатор Дж. Спенсер Бернс сказал слово о нашем дорогом почившем от имени своих коллег из сената Соединенных Штатов.
Вот уж это воистину по-сенаторски, подумал Морган, полагать, будто представитель величайшего совещательного органа может теперь что-нибудь добавить к заупокойной службе или же превзойти поэзию Библии. Но поскольку существует надгробное слово, Бернс сойдет не хуже остальных и даже лучше многих. Добросовестный, трудолюбивый Бернс не отличался красноречием, а фантазией и подавно. «Гляжу на Бернса и вспоминаю самый мудрый из полученных мною советов,— рассказывал как-то Андерсон.— Я толкал однажды в захолустье речь, вдохновившись и не зная передышки,— мне казалось, я слышу ангельский хор и трубный глас. Публика шалела от восторга. А когда я закруглился, редактор местной газеты, в дымину пьяный старикан, подошел ко мне вплотную, так что я сомлел от запаха перегара, и сказал: «Молодой человек, никогда не стройте из себя напыщенного осла». Мне часто хочется повторить эти слова Бернсу». Впрочем, Бернс не жульничал и не терпел показухи, он, подобно Андерсону, вдохновлялся идеей, хотя, разумеется, совсем иной. В его ограниченности был свой пафос,— двигаясь к цели напролом, Бернс выкладывался до конца.