— Сенатор,— сказал я с непритворной бодростью,— для кандидата в президенты у вас сегодня не очень счастливые глаза.
— Бросьте, Корли,— сказал он.— Сами знаете, мы погорели.
Тогда я спросил, можно ли вполне верить всем этим слухам о безличном и двуличном Данне, так его и растак.
— Он мне сам сказал,— ответил Андерсон.
Оставалось выяснить всего один вопрос, чтоб уже приведенная мною в действие машина заработала на полный ход. Я сказал, что, по мнению старины Кэрли, есть реальная возможность выйти на второе место, и честно говоря, я уже кое-что в этом направлении предпринял.
Он отшатнулся, словно я предлагал ему змею.
— Не выйдет,— сказал он сразу,— на второе место я не гожусь.
В машине был телефон, и я тотчас же связался с одним из своих людей, находившимся на съезде, и с душевной болью велел ему дать отбой. Скажу вам без ложной скромности, джентльмены, я человек бывалый и могу понять, когда люди говорят всерьез, а когда валяют дурака. То, что сенатор сейчас не в той форме, которая нужна для проведения решительных политических акций, я определил легко и, вероятно, что-нибудь ему соврав, сам возвратился бы на съезд и стал нажимать на всяческие пружины, не испросив его согласия. Но как только он сказал, что не годится на второе место, у меня мелькнула мысль: и в самом деле, быть вторым для некоторых хуже, чем ничем. И я ни на миг не усомнился, что Хант Андерсон принадлежал к таким вот несчастным людям.
Мы сидели и болтали о разной чепухе. В зашторенной, с поднятыми стеклами машине было нестерпимо душно, но он, казалось, ничего не замечал. Вскоре радио сообщило, что снова начались речи. Мы оба слушали, помнится, ни слова не говоря. К чему в такой миг еще слова?
Все шло, как положено, назвали штат этого гада Данна — и вот, дело кончено. Я выдал этому радиоприемнику отборнейшие образцы из своего словарного запаса. Андерсон чуть помедлил, потом открыл дверцу и вышел. Спокойно так, даже весело, обернулся и взглянул на меня:
— Пойдемте, Кэрли.
Я остолбенел. Помнится, вылезая из машины, я с ужасом выкрикнул:
— К этому жулью!
Но он уже широко шагал через стоянку, и догнать такого длинноногого было не легко. Как я ни убеждал его, джентльмены, все было тщетно, а старина Кэрли — мастер убеждать.
— Я делегат,— твердил он с серьезным видом.— Я могу это доказать — у меня значок есть.
Я втолковывал ему, что идти в этот гадюшник совершенно ни к чему.
— Все, что я делаю, ни к чему,— ответил он.— С самого начала они пытались заставить меня плясать под их дудку, но не заставили, не заставят и сейчас.
Я со всей возможной деликатностью разъяснил ему, что появление кандидата на съезде произведет дурное впечатление. На кой черт ему туда ходить?
— Я уже не кандидат. Свою кандидатуру я снимаю. Я хочу всем об этом объявить лично и велеть своим людям голосовать за Эйкена. Пусть поймут, мерзавцы, кто истинно дорожит интересами партии.
Я вцепился в него, джентльмены, как ковбой в норовистого быка на состязании, а времени, чтоб дойти до здания, где проходил съезд, требовалось не больше минуты, да еще солнце шпарило вовсю. Кстати, не думайте, что старина Кэрли недооценивает жесты: жизнь учит нас, что хорошо обдуманный и сделанный жест обладает огромной впечатляющей силой. Но появление моего патрона на съезде могло, увы, в лучшем случае, быть воспринято как игра на публику, а в худшем — как отчаянная попытка вернуть утерянные голоса. То есть публика могла вообразить все, что угодно, кроме истинной причины, и признаюсь, джентльмены,— хотя мне и стыдно в этом признаваться сегодня, в день его похорон,— когда мы приблизились к входу для делегатов, старина Кэрли грешным делом подумал: не сохранились ли в сенаторской душе крохи надежды, ведь надежда так живуча. Может, он обманывал сам себя. Реальным политикам приходится наблюдать и такое, и поверьте, джентльмены, в этом смысле у меня богатый опыт.
Я схватил его за руку уже на пороге и поглядел ему прямо в глаза. Я твердо заявил, что его выходка произведет дурное впечатление.
Он покачал головой и ответил:
— До сих пор не бегал я от всякой шушеры, Кэрли, не собираюсь бегать и сейчас.
Я еще раз с некоторой досадой его заверил, что незачем ему снимать свою кандидатуру лично. Не обязан он туда ходить. Но он наконец вынудил меня заткнуться.
—Обязан,— сказал он, и тут все мои доводы иссякли. Я переубедил бы его, если б знал, как это сделать. Я старался от души. Но тут я понял, что решение его твердо. Ну, а если так, то я человек зависимый, джентльмены, ведь верно? Временно зависимый.