— Черти бы вас взяли,— говорю я ему.— Такого расследования, какое вы провернули в комиссии по делам сезонников, здесь никто не проворачивал, но дальше… чем вы дальше тут занимались?
А он себе смеется.
— Провели для вас кое-какие законопроекты,— отвечает.— Что обещано, то сделано, верно?
— Верно,— говорю.— И законопроекты все хорошие, толковые. Потому мне и досадно, что вы кресло это просиживаете, когда осталось столько дел.
И тут он сказал любопытную вещь:
— Может быть, не хорошо, Адам, брать на себя слишком много. Может, такому, как я, под силу провернуть только одно дело, вот вроде того, нашего.
— Чушь,— говорю я.— Если бы я так рассуждал, я б еще десять лет тому назад перебрался в какой-нибудь благотворительный комитет.
Он посидел, подумал, упершись ногой в угол письменного стола.
— Мы разные люди, Адам,— сказал он наконец, словно какую новость сообщил.— Вы давно нашли себя и, насколько мне известно, никогда не сомневались в том, что выбрали правильный путь. Бы всегда были готовы исполнить свой долг.— Тут он сказал еще одну любопытную вещь: — По-моему, вы счастливый человек,— сказал он.
Меня это слегка задело. Вы знаете, Рич, я не люблю плакаться, но, с другой стороны, если вспомнить, с чего я начинал, удачником меня не назовешь. И я решил его малость подковырнуть.
— Да, конечно, мне страсть как повезло, сенатор,— говорю.— Вращаться в свете не пришлось — некогда было, и это избавило меня от необходимости бороться с дурными привычками да травить спиртным свое нутро. Куда как повезло! К тому же я всю жизнь потратил, как вы выражаетесь, на исполнение своего долга, так что разглагольствовать мне было недосуг, и разглагольствовать о том, как я переделаю мир,— тоже.
Я думал, он разозлится, но он просто кивнул.
— Вот-вот,—сказал он.— В этом и была ваша удача.
Я тогда решил, он просто шутки шутит, да и не умел я как-то на него сердиться. Поболтали мы еще немного, и я уехал. С тех пор я его не видел. Сейчас жалею, что не продолжил тот разговор. Мне тогда надо было попробовать докопаться до сути. Впрочем, не уверен, что я сумел бы понять, как это он мог попусту тратить жизнь.
А Морган не был уверен, вправе ли Адам или кто бы то ни было выносить подобное суждение, хотя и сам отчасти его разделял, во всяком случае еще недавно.
После отдыха на побережье, где он побывал после съезда — дама с Лонг-Айленда временно отдала ему свою виллу,— Андерсон загорел, казался поздоровевшим и, словно ничего не случилось, сразу начал работать в сенате. Той осенью он, уже поддерживая Эйкена, произнес несколько речей, впрочем, не слишком много, так как партийные лидеры продолжали его недолюбливать, а может быть, все еще не доверяли ему и старались ограничить его популярность. Через два года предстояли перевыборы в сенат, и он как-то привел Моргану слова судьи Уорда, утверждавшего, что шестилетняя деятельность сенатора делится, как Галлия, на три части.
— Первые два года,— говорил судья,— можно оставаться только государственным деятелем. Следующие два года, мой мальчик, надо быть наполовину государственным деятелем, наполовину — политиком. А уж в последние два изволь без дураков быть только политиком, иначе тебе придется подыскивать для себя другую работенку.
Андерсона это веселило.
— Похоже, я слишком рано перешел к чистой политике,— говорил он.
В своем штате у Андерсона все было вполне спокойно, хотя Гравий Джонсон и кое-кто еще вслух выражали недоумение, как это человеку, неудачно выставившему свою кандидатуру в президенты, позволено представлять интересы штата. Но выступления их обернулись против них же самих, ибо на родине у Андерсона не возникало трений, прежде всего благодаря престижу, приобретенному им, еще когда он выдвинул свою кандидатуру в президенты. И каждый раз, когда кто-нибудь, пускай даже неодобрительно, ссылался на этот факт, престиж Андерсона возрастал.
Морган думал, что для Андерсона было бы полезно столкнуться на перевыборах с опасным соперником: это могло бы побудить его к более энергичным действиям и заставило держаться в форме, так как раскисать ему было бы некогда. Но Андерсону ни с кем не пришлось бороться; только в самом конце кампании у него появился соперник, мэр какого-то небольшого городка, выдвинувший свою кандидатуру, как он уверял, для блага самого сенатора Андерсона, а в действительности дабы приобрести известность перед выборами в конгресс, предстоявшими через два года. Такого слабосильного противника Андерсон одолел без особых усилий: двух выступлений О’Коннора по телевидению оказалось вполне достаточно, и поскольку Мэтт отлично вел его сенатские дела, у самого сенатора оставалось много времени на раздумья о прошлом,— слишком много, решил в конце концов Морган.