— Ты, Рич, становишься видной фигурой в пашем городишке. О твоих статьях тут много говорят, и я знаю почему.
— Потому что я открыл тебя.
— Лесть ничего тебе не даст.— Андерсон торжественно погрозил длинным пальцем.— Потому что ты романтичный пройдоха, вот в чем причина.
— А какое отношение это имеет к моей возрастающей славе?
— Люди чувствуют, что ты ищешь чего-то. Чувствуют, что ты ожидаешь от них больше, чем в них есть. В том числе и от самого Ричмонда П. Моргана. Весьма порядочный он малый, но никак не идеал. Вот ты и присматриваешься к ним внимательнее, чем все другие, в том числе присматриваешься к упомянутому Р. Г. Моргану. И когда они оказываются хуже, чем ожидалось… Они ведь всегда оказываются хуже, верно?
— В том числе и Морган.
— В том числе и Андерсон. В том числе и вся прочая сволочь. О, это проглядывает между строк в твоей писанине. Этакая разочарованность. Ты, бывает, завернешь такое, что у иного стервеца сразу дух захватывает.
— Ну, а о себе ты что скажешь? — спросил Морган.— Помнишь, ты хотел когда-то перевернуть на свой лад историю. А сейчас, мне кажется, превратился в трезвого реалиста.
Но не так-то просто было заставить Андерсона говорить о себе, если разговор этот не касался пресловутой предвыборной кампании.
— Все помню,— сказал он.— Черт знает, сколько всякой дряни я помню.
Угрюмый официант в третий раз принес им мартини, и Андерсон предостерегающе поднял палец.
— Морган,— сказал он.— Почему бокалы с мартини напоминают женские груди?
Морган недоуменно покачал головой.
— А потому, что одного — мало, а трех слишком много. Пропади они пропадом.
Те успехи, которых Морган добился в своем деле за последние годы, были, как это часто случается, результатом удачи и умения выбрать нужный момент. Он приобрел известность сперва репортажами о заседаниях комиссии по делам сезонников, а потом — о предвыборной кампании Андерсона и о съезде. Работу в своей теперешней газете он получил, опубликовав скандальный материал, за что его возненавидел Миллвуд; сенсационные же репортажи из конгресса он мог вести благодаря знакомству с Андерсоном, а тут вскоре ушел на покой крупнейший в Штатах политический обозреватель, как раз вовремя освободив желанный пост.
Вот почему, пока Андерсон впадал в безвестность в тихой сенатской заводи, Морган, как говорила Энн, работая по двадцать пять часов в сутки, все время проводил в разъездах, так что собственный сын не узнавал его, когда он возвращался домой.
— Я теперь, кажется, знаю всех политиканов в Америке, вплоть до самого ничтожного, не говоря уже об их ничтожных штатах,— сказал он как-то Андерсону.
Все возрастало количество его статей на первой полосе, рос его авторитет в глазах начальства, увеличивались его гонорары. Не раз в эти лихорадочные годы Морган представлял себя как бы со стороны — голова мотается, руки дергаются, язык вывалился; он знал, что, если не собьется с темпа, рано или поздно возглавив отдел новостей, а тогда, стало быть, сбылись все его мечтания.
Моргай понимал в те минуты, когда позволял себе задумываться об этом, что именно в те годы он стал чужим не только себе, не только тому Моргану, каким он был когда-то, но и тому, которым, как он всегда думал, он непременно станет,— тому Моргану, который в ослепительной чистоте правдивого искусства создаст неувядаемое воплощение действительности, выхватив, таким образом, из мрака крохотный огонек бессмертия.
И в своем доме, где царило напряженное безмолвие иссякшей любви, он тоже стал чужаком, но уже в другом роде: отец— на то краткое время, когда выберется свободный часок, странствующий рыцарь — истинно обрученный только с работой, растерянный, скованный тем безразличием, в которое облекала себя Энн с такой же холодной элегантностью, с какой она носила модные наряды и прически, тем безразличием, которым она — бледная, неприступная, полная презрения,— отгораживалась от его отчаянных наскоков в редкие мучительные ночи, когда страсть и гнев побеждали в нем стыд.
— И все-таки он снова выдвинул свою кандидатуру,— сказал Гласс.— Значит, не так уж он опустился, если через четыре года предпринял новую попытку.
— Этого я никогда не мог понять,— сказал Кэрли, встряхивая желтыми, как солома, волосами.—Спустя четыре года Эйкен мог лишиться надежды на переизбрание лишь в том случае, если б его поймали на изнасиловании монахини в Массачусетсе. Я говорил это Андерсону. Но в последний миг он все же вылез. Для чего — непонятно.