— Болтовня, пустая болтовня,— негромко, но отчетливо произнес аптекарь, и в тишине его услышали многие. К нему стали оборачиваться хмурые, неулыбчивые лица. И тогда, растолкав стоявших вокруг, аптекарь выбрался из толпы и пошел прочь.
— Вы, может быть, не считаете, что смешанные школы — это верный способ дать детям наилучшее образование,— снова заговорил вдруг Андерсон, когда Морган уже решил, что он кончил.— Но вы знаете, что раздельные школы вообще не дают никакого образования, и потом вспомните, в решении Верховного суда говорится о десегрегации, а не об интеграции, верно? А это большая разница.
Говорить так в те времена, думал Морган, а ведь тогда в стране закрывались школы, органы местного самоуправления отменяли решение федеральных властей, безмозглые ослы ревели о массовом сопротивлении и повсюду собирались возбужденные толпы, готовые протестовать, говорить так на собственном предвыборном митинге в южном штате, тем более в Черном поясе, было отнюдь не просто,
В тот давнишний день, слушая мертвую тишину, наступившую после слов Андерсона, и глядя в спину воинственно шагающему прочь аптекарю, за которым потянулась еще кучка рассерженных горожан, Морган подумал, что, пожалуй, карта Андерсона бита — не он первый, не он последний рухнул, не успев сделать и шагу, под тяжестью негритянского вопроса. Андерсон, как видно, тоже испугался, он вдруг дал знак, и «Фа-соль» грянула «Коварную красотку». Митинг закрылся.
Морган терпеть не мог брать интервью у прохожих на улице, но в тот день у него не было выхода — он имел на этот счет самые недвусмысленные указания. Рядом, засунув руки в карманы грязного комбинезона, стоял рабочий в полосатой железнодорожной фуражке, и, когда «Фа-соль» смолкла, Морган обратился к нему:
— Думаете, этот малый победит на выборах?
Козырек полосатой фуражки вздернулся и поник — рабочий задумался.
— Нам без разницы, — произнес он наконец. — Все — одна шайка.
Теперь это суждение, думал Морган, уже не кажется мне таким глупым.
Потом он подошел и пожилой даме с целым букетом цветов на шляпке, открыл было рот, но она так на него посмотрела, что он не произнес ни слова и поспешил убраться, пока она не кликнула полицию.
Мужчина в пиджачной паре оказался страховым агентом, он был счастлив поделиться своими мыслями с «Кэпитал таймс», у него сложилось впечатление, что держатели полисов считают этого Андерсона большим пронырой, вроде покойного папаши, тот всегда хитрил, ничего не говорил начистоту, и сам он, агент, тоже придерживается такого мнения. После него Морган поговорил с продавщицей из мелочной лавки, эта вообще не разбиралась в политике; как люди, так и она, вот только ее сын считает, что положение сейчас тяжелое. Спрошенный после нее агент по продаже автомобилей определенно высказался в том духе, что скорее сдохнет, чем допустит своих детишек ходить в одну уборную с негритятами, а что до этого типа Андерсона, то такие свистуны и краснобаи вообще ни в чем толком не смыслят.
За этими разговорами Морган успел протиснуться сквозь редеющую толпу поближе к андерсоновскому автобусу с раструбами громкоговорителей на крыше наподобие оленьих рогов и столкнулся нос к носу с тучным помощником шерифа в высоких крагах, стягивавших толстые икры. Наученный, как видно, горьким опытом школьных беспорядков, помощник шерифа сурово посмотрел на его чемодан и подозрительно — на пишущую машинку. Морган поспешно забросил и то, и другое в автобус, впрыгнул следом сам и очутился прямо перед Кэти Андерсон, которая сидела за столом, установленным позади шоферского места, и просматривала газеты, великолепно скрестив, не преминул заметить Морган, свои великолепные ноги.
— Разрешите представиться: Эрнест Хемингуэй. Не возражаете, если я приму участие в вашей охоте?
Она подняла глаза от газеты, улыбнулась.
— Возражаю, если придется звать вас Стариком.
— Зовите меня Измаил, деточка.
Она засмеялась и грациозно встала с места.
— Мы наслышаны о вашем прибытии,— сказала она.— Секретарша Ханта потеряла сон и покой.
— Ого, моя слава меня опередила.
— Да, во многих смыслах. Слышали речь Ханта?
— Слышал. Но мне показалось, это говорит Эрл Уоррен.
— Вы сегодня явно настроены веселое, чем в прошлый раз.— В теплом салоне автобуса, хотя снаружи еще слышались голоса и гудение отъезжающих автомашин, Морган уловил ее аромат, нутром почувствовал ее близость, трепетную живость, исходившую от нее, как сияние. Словно они очутились где-то вдвоем, и стены смыкаются все теснее, все ближе, и вот уже невозможно больше ни дышать, ни жить.