Потом Морган как американец с американцем потолковал немного с конгрессменом из Техаса, и тот негодующе спросил у него, понимает ли его газета, до какой степени стране осточертел этот проклятущий Верховный суд, подрывающий нашу свободу и религию. Морган коварно заверил его, что понимает, а потом разыскал среди гостей изрядно выпившую жену одного адвоката на государственной службе со времен предыдущего правительства, который остался в Вашингтоне и при новом президенте и сколотил приличный капитал; с этой женщиной он некоторое время полюбезничал, во-первых, просто так, от не черта делать, а во-вторых, потому, что уже раньше у кого-то обратил на нее внимание, с ней хоть не надо было пыжиться.
Затем, разглядев за ее плечом некоего политика, которого якобы сам президент прочил в председатели Национального комитета, Морган отошел к нему, представился и выслушал все соображения по поводу предстоящих выборов в конгресс, которые будущий председатель считал нужным сделать достоянием гласности. Но Морган тогда в этих кругах котировался еще не очень высоко, и вскоре стало очевидно, что собеседник утратил к нему интерес, а еще минуту спустя тот вдруг ринулся в сторону и со сладостной улыбкой на пудреном лице стал трясти руку сотрудника Белого дома, пользовавшегося влиянием по части фондов. Морган терпеливо подождал, чтобы его вовлекли в разговор, но ничего не дождался. Он был слишком южанин, чтобы навязаться самому, слишком неопытен, чтобы знать, как это делается, и слишком незначителен, чтобы в нем нуждались.
В конце концов он очутился один в людном, жарком зале со стаканом разбавленного виски в руке и, потея, смотрел, как гости вокруг любезно кивают, приветственно помахивают руками и пускают друг другу в лицо клубы дыма. В воздухе густо, словно табачный дым, висел слитный шум — это были и смех, и речь, и звяканье льда, и звон стекла, и журчание льющейся жидкости, и шарканье подошв, и шорох одежды, а с улицы, из-за садовой ограды,— глухой рокот разъезжающихся по домам автомашин. На минуту Моргану представилось, будто он ребенок, и, поджав коленки и не веря собственным глазам, сидит, глядя с площадки какой-то ныне не существующей лестницы вниз, в будущее, на себя в этой пестрой толпе. Одиноко и страшно было в эту минуту Моргану, он сам не знал, который из них — он: тот, что на лестнице, или здесь в зале, среди шумных женщин и краснолицых мужчин, а уж где его настоящее место, не мог бы сказать и подавно. Знал он с печальной определенностью только одно: даже если настоящий он сидит сейчас там, на лестнице, если подлинная реальность — всегда прошлое, все равно он уже на пути сюда, на этот прием. Избежать его он не мог, как не мог уйти от самого себя.
И в эту минуту на другом конце зала Морган увидел Энн. Ее миловидное личико виднелось между синим плечом полковника военно-воздушных сил и лысой макушкой служащего миннистерства финансов; с нерешительной улыбкой на губах она близоруко смотрела из-под короткой темной челки, которую носила в то лето, прямо в лицо одному их знакомому, совсем неожиданно оказавшемуся среди гостей Андерсонов. Видно было, что Энн вся поглощена речами своего собеседника, хотя слабая улыбка, может быть, и выдавала некие угрызения совести; и Морган понял: окликни он ее сейчас, помаши рукой, она даже и не заметит его среди этого людного сборища. Он повернулся и пошел в сад.
Уже тогда, а ведь они были еще совсем молоды и Ричи только-только начал ходить, Морган понимал, что их совместная жизнь безнадежно разладилась. Энн месяцами не давала к себе прикоснуться, а когда наконец смягчалась, он заранее знал, что будет слишком скор, и она обругает ого эгоистом несчастным и повернется к нему гладкой прохладной спиной. Выпив больше обычного, она часто спрашивала, неужели он думает, что можно любить такого зануду, который все время торчит за своей машинкой, будто на свете только и есть, что словеса, словеса, словеса.
Но все-таки, проталкиваясь к дверям и уголком глаза видя чей-то обтянутый шелком пышный бюст, Морган не мог не думать о маленькой твердой груди Энн, об ее узких бедрах и плоском животе и почти с отчаянием почувствовал, как всегда, пробуждающееся предательское желание.
Так что, наверно, уже тогда ему надо было бы ее оставить, думал Морган, забыв и про рыжую стюардессу у себя под боком, и про Гласса., сидящего напротив. Наверно, надо было оставить ее, когда еще не истощилось его терпение — она столько раз повторяла ему, что ей от него никакого проку, да и ждать-то нечего, все равно у них ничего не получится; когда еще он не заорал на нее, что раз так, пусть она найдет себе другого, с кем у нее будет получаться, а она преспокойно ответила, что уже нашла.