Позднее из источников, близких к работе особой комиссии, стало известно, что в ходе расследования могут всплыть имена губернаторов нескольких штатов, в том числе, как ожидается, и губернатора Поля Д. Хинмена…»
Моргану позвонили из редакции немедленно, как только дочитали до этого места.
— Нам кажется,— отдуваясь, пробасили на том конце провода,— что здесь нужны более основательные и авторитетные ссылки, раз уж речь идет о Хинмене, и потом, Морган, если бы вы могли заварить это малость погуще, нам всем тут кажется, что Хипмеп — прекрасный материал для первой полосы. Вы не находите?
— Нет, не нахожу. Поймите, если б я мог заварить это малость погуще, я так и сделал бы, уж будьте уверены. Но я этого не могу, потому и задвинул Хинмена в конец четвертого абзаца. Нельзя наваливаться вот так, сразу, если основываешься только на хорошо информированных источниках.
— Тогда, может, отложим пока Хинмена, чтобы вы могли сослаться на более солидные авторитеты? Дело ведь терпит, верно?
Им всегда кажется, что дело, над которым ты работал долгие месяцы, вполне «терпит».
— В том-то и беда, что не терпит. Сенатские деятели пустили в ход его имя, чтоб подогреть интерес к завтрашнему расследованию. Уж они-то, не извольте сомневаться, очень хотели бы, чтоб я расписал это поярче, но по существу дела говорить отказываются. Так что тут все достоверно, я просто не хочу выносить Хинмена в заголовок, покуда у меня нет против него прямых обвинений. Но если мы попросту умолчим о Хинмене, Андерсон тут же передаст материал в какую-нибудь другую газету.
И они хоть и качали головами, но напечатали все, как есть. Чутье их не обмануло: номер не успел выйти из типографии, а Поль Д. Хинмен уже вцепился в телефонную трубку. Он дозвонился до издателя газеты, как узнал потом Морган, в ту самую минуту, когда тот, промаявшись вечер за скучнейшим банкетным столом, только-только погрузился со вздохом облегчения в мягкое кресло и блаженно вытянул ноги, предвкушая сигару и коньяк в мужском обществе. Загубив, таким образом, единственный за целый день приятный миг в жизни издателя, Хинмен загубил свою единственную надежду на победу, потребовав, чтоб Ричмонда П. Моргана, кто бы он ни был, немедленно выставили вон.
— Сами понимаете, о чем, о чем, а уж об этом и речи быть не может,— объяснял потом Моргану заместитель главного редактора, и тон у него был слегка укоризненный, словно он винил Моргана в том, что хозяину помешали пить коньяк.— Во-первых, профсоюз так или иначе не разрешит никого уволить, разве уж если выкрадут из типографии целый печатный станок. Но хозяин никогда и не допустил бы, чтоб ему что-либо диктовали, будь ты хоть губернатор, хоть кто другой. Ошибка Хинмена в том, что он должен был пригласить хозяина на партию в гольф или в крайнем случае выразить протест по всей форме и потребовать, чтоб в газете было напечатано опровержение. Вот тогда бы вы сели в лужу, уж это факт.
Но ни о чем таком даже и помину не было, когда несколько дней спустя, впервые за все время работы в газете, Морган услышал в телефонной трубке голос хозяина. Они дружески потолковали о том о сем, о политике, о Ближнем Востоке и прочих непреходящих проблемах. Потом, ни словом по обмолвясь о звонке Хинмена, хозяин сказал, что находит статью Моргана «весьма любопытной».
— Нужно будет по ходу дела сообщать больше подробностей,— посоветовал он.
— Их, говорят, там невпроворот, и я сделаю все, что могу.
— Прекрасно. Я в вас не сомневаюсь. По-моему, мы просто не имеем права по каким бы то ни было соображениям замалчивать подробности, если на них основано столь серьезное обвинение.
Понять сущность этого высказывания для Моргана не составило труда.
— Будьте спокойны,— сказал он.— Все будет доказано неопровержимо и окончательно.
— Я спокоен, мистер Морган. Мы все здесь очень вам доверяем. Просто мы имели много случаев убедиться, что раз выдвинутое обвинение нелегко потом перечеркнуть в умах людей, как его ни опровергай. Урон все равно нанесен, даже если обвинение окажется напраслиной.
Это действительно был непреложный закон, который должен зазубрить каждый газетчик, но в то утро, когда вышел номер с его статьей, Морган еще не знал, что с ним будут разговаривать в таком пусть осторожном, но все же предостерегающем тоне.
В троллейбусе, выехавшем на Пенсильвания-авеню, он снова развернул газету; его статье дали всего одну колонку, и то на нижней половине листа, но имя Хинмена вынесли в подзаголовок восьмым кеглем, и можно было не сомневаться, что от-туда оно бросится в глаза всем политикам в Вашингтоне. Уже тогда были основания предполагать, что эта публикация обернется кругленькой суммой в банке на имя Ричмонда П. Моргана, и так оно потом и вышло, вот почему он до сих пор носил вырезку в бумажнике, вместе с командировочными деньгами.