Данн вел игру не ради денег — их у него и так, по-видимому, хватало, а каждый год он получал еще больше, будучи крупным акционером фирмы, которая, однако, к его семье никакого отношения не имела. Почему, собственно, Данн искал политической власти, хотя уже обладал изрядным состоянием, Морган не знал, но был убеждо , что люди в подавляющем большинстве жаждут власти в той или иной ее форме и либо не сомневаются, что сумеют устоять перед ее роковой отравой, либо верят, что заслуживают всех приносимых ею привилегий. Но Морган не мог понять, относится ли Данн к первому типу, ко второму, ни к какому или же сочетает в себе все эти типы разом. И он не знал, что Данн думает о самом себе. Однако Данн был отличным организатором, столь богатым и столь умным, что не воровал, и, кстати, умел думать самостоятельно — три качества, согласно опыту Моргана, крайне редкие в политическом мире, а потому он не мог их не ценить.
В кафе вошел Мэтт Грант, увидел их, помедлил в нерешимости, а потом направился к их столику. Они с Данном заговорили в холодном, спокойном тоне, но когда Морган предложил Гранту присесть, тот показал ему папку с бумагами и, объяснив, что ему надо кое-чем заняться, уселся в стороне.
— Одного у Ханта Андерсона не отнимешь,— сказал Данн.— Его люди верны ему по-настоящему.
— Я к их числу не принадлежал.
— Да, при его жизни. Но зачем вам противиться себе теперь?
— Может, вы и правы,— сказал Морган, когда они заказали завтрак. — Иногда, мне думается, человек не в силах сохранять нейтральность.
— Нейтральность? — Данн отхлебнул кофе, словно прополаскивая рот после этого слова.— Вы, журналисты, говорите о нейтральности так, словно это какое-то благородство. Или честь. Чушь собачья. Нейтральных людей не бывает.
— Неужели вы не чувствуете, как это притягательно, Данн? Беспристрастность. Что-то олимпийское, исполненное строгой красоты.
Данн принадлежал к тем немногим знакомым Моргану политикам — да и просто знакомым (в их числе был и Андерсон),— с кем он мог говорить, оперируя отвлеченными понятиями, чей ум не был ни ограничен, ни тупо сосредоточен на конкретных вопросах и действиях.
— Это я понимаю,— сказал Данн, уставившись на него зелеными стеклами.— Стоять над схваткой, потому что ты слишком для нее благороден. Нейтральность как чистота духа. Но о чем вы, собственно, толкуете? Уж не о том ли,что причины данной схватки недостойны вашего олимпийского внимания? Или о том, что сражаться, становиться на чью-то сторону, делать выбор — все это ниже вашего достоинства независимо от причин?
— «Должен ли был Джон Мильтон спрягать греческие глаголы в тиши своей библиотеки, когда под угрозой была свобода англичан?» Андерсон часто это повторял. Он верил, что сражаться необходимо, во всяком случае верил, пока не… Ну а я временами попросту не верю, что, сражаясь, можно чего-то добиться.
— Так какая же это нейтральность? — сказал Данн.— Это бегство, а может быть, даже равнодушие. А нейтральность — это верх высокомерия.
— Вот именно. Потому-то я и говорил о притягательности. Притягательна мысль, что это все не для нас — вся эта кровь, пот, слезы, что они для тех, кто помельче, кто ковыряется в грязи.
— Вот как вы смотрите на жизнь? Эдак вы действительно возносите себя над схваткой.
Морган поспешил укрыться под своей личиной — Данн подобрался слишком близко. Настолько уж он Данна не знал. Ничего похожего на дружбу между ними никогда не было. Одно дело — разговаривать с Данном на отвлеченные темы, и совсем другое — поделиться с ним или с кем-нибудь другим частицей себя в сугубо личном плане. Он внутренне поежился, вспомнив рыжую стюардессу.
Но внешне только пожал плечами:
— Я всего-навсего репортер. Привилегированный зритель.
Зеленые очки Данна вдруг словно вспыхнули. Его палец рассек воздух перед самым лицом Моргана и сразу исчез.
— Зрители интересуются зрелищами. В этом нет никакого бегства и ровно ничего олимпийского.
Морган почему-то рассердился, но, прежде чем он успел сказать хоть слово, официантка принесла небрежно вываленную на тарелку бледную яичницу, дряблую грудинку, сомнительного вида домашние лепешки — твердые снаружи и сырые внутри, а также желтоватую овсянку с застывшей бурой лужицей посредине.