Они могли только восторженно ахать при мысли о том, какая огромная река, должно быть, когда-то текла по этому великому водному пути, много-много веков назад. Возможно, все земли, являющиеся теперь пустыней и выглядящие в земных телескопах охристо‑красными, когда‑то орошались этой грандиозной водной артерией.
Они решили двигаться вдоль канала на юг в течение двух дней. Среди кустов и деревьев, по краю которых они шли, встречалось множество форм жизни. Суинертон клянется, что видел существо с двумя головами, по одной на каждом конце тела. Остальные этого не видели, но они видели десятиногого монстра дюжины футов в поперечнике, похожего на гигантского паука. А также существо, представлявшее собой не что иное, как катящееся огромное колесо с головой в центре.
Суинертон напомнил нам, что эволюция на Марсе имела куда больше времени для создания причудливых чудовищ, чем эволюция на Земле. Но, по его словам, эти существа — лишь исчезающие остатки того, чем марсианская зоология была в период своего расцвета, примерно миллион лет назад.
Семьсот девяносто пятый день.
В итоге товарищам пришлось чуть ли не силой удерживать Суинертона, чтобы он не ринулся в джунгли для более детального изучения животного мира, — и они двинулись дальше.
На следующий день Парлетти пришёл в возбуждение: берег перешёл в утёс, на поверхности которого были заметны слоистые структуры, означавшие для его научного взгляда очень многое. Он пересчитал их, изучил в бинокль и начал что-то бормотать о марсианской геологии.
Он заявил, что когда-то на Марсе были океаны, по размерам не уступавшие земным. Океаны с водой высокой солености, которые, должно быть, были богаты золотом. Его вывод согласуется с анализом, проведённым Гривзом: пустынный песок (некогда являвшийся океаническими отложениями) богат красным золотом. Именно золото придает Красной Планете ее красноватый оттенок, видимый в земные телескопы.
Гривз всерьёз утверждает, что каждый наш шаг по Марсу — это шаг по золоту стоимостью в доллар! Впоследствии Суинертон доказал, что даже жизнь на Марсе пропитана золотом. Он коагулировал образец крови с помощью соли олова из своего биологического набора и получил характерное переливающееся фиолетовое окрашивание — признак коллоидного золота.
Вернёмся к каналу. Парлетти предположил, что жизнь зародилась на Марсе три миллиарда лет назад! По его словам, планета пережила свой расцвет более миллиарда лет назад — в ту пору, когда Земля была ещё раскалённым, неспокойным шаром из дымящихся скал.
Но больше всех был потрясён и по-настоящему заинтригован Дордо. Это случилось ближе к вечеру, когда на горизонте появилось нечто необычное: прерывистая линия стен и башен, сверкающих в резком солнечном свете. Руины древнего города!
Пока он рассказывал об этом, мы четверо, оставшиеся в лагере, ловили каждое его слово. Ничто в этом странном новом мире не могло сравниться по притягательности с мыслью о существовавших здесь некогда цивилизациях.
- Ха! — воскликнул Дордо, сверкая глазами. — Вы, ребята, не верили мне, когда я говорил, что видел эти руины с нашего космического корабля во время посадки. Ну кто теперь оказался прав?
Собственно говоря, мы прежде немало подшучивали над ним по этому поводу, не принимая его слова за чистую монету, но новость обрадовала нас не меньше, чем его. Ведь это было первым явным доказательством существования в Солнечной системе другой разумной расы, помимо земной.
На следующее утро группа достигла руин города и приступила к изучению его древних, покрытых серым лишайником останков. Мало что уцелело: лишь разбитые, изъеденные временем каменные стены, россыпи обломков и толстый слой пыли. Тем не менее участникам экспедиции удалось различить общий план огромного города, выстроенного во многом подобно земным — правильными кварталами. Многочисленные барельефы ясно показывали, что физически марсиане были скорее насекомыми, нежели животными, и обладали широкими крыльями. Плотная атмосфера, имевшаяся на Марсе в древности, в сочетании со слабой гравитацией сделала полёт естественным элементом их жизни.
Капитану Этвеллу приходилось внимательно следить за Дордо. Его археологический инстинкт пробудился в полной мере, затмив всё остальное. Тот в любую секунду мог сорваться с места, чтобы исследовать новую находку, привлекшую его внимание. И немудрено: он оказался в совершенно новом археологическом мире — не описанном в каталогах, таинственном, чужом. Его энтузиазм был настолько заразительным, что зажёг и нас, пока мы слушали его.