Первый раз, когда Давид пришел осматривать ее, Наталка натянула одеяло до самой шеи и потребовала, чтобы он немедленно оставил палату. Давид усмехнулся, решительно снял одеяло:
— Коники дома будешь выкидывать, Нарбутова.
Придвинув стул, взял стетоскоп и расстегнул на ее груди пижаму. Наталка закрыла глаза, ей стало не по себе: лежит перед ним почти голая. Давид выслушал ее, потом долго простукивал тонкими сильными пальцами.
— Наталочка, не стыдись, ты для меня просто пациентка.
…Наталка после операции начала быстро полнеть и каждый раз, когда приезжал Платон, жаловалась:
— Уже ничего не могу натянуть на себя, — и бесстыдно, как почему-то казалось Платону, расстегивала халат.
Кровь стучала в висках Платона, но он не решался сжать в объятиях это жаждущее тело, отводил взгляд в сторону:
— Да, Наташа, ты поправилась.
Всегда Платон приезжал к Наталке утренним поездом, а в Сосенку возвращался вечерним. На этот раз она его не отпустила:
— Переночуешь здесь, у меня…
Платон остался. Ловил себя только на том, что за эти годы он уже отвык от нее.
Утром, когда она вернулась из ванной в палату, там уже сидел Давид. Наталке было стыдно, что он видел ее смятые простыни, лифчик на подушке. Однако Давиду будто все было безразличным. Он выслушал ее, посчитал пульс.
— Многовато, — констатировал сухо.
— Возможно, — вспыхнула Наталка. — Здесь был мой муж.
Давид не обратил никакого внимания на ее тон:
— Это не дом свиданий.
И вдруг Наталка заплакала. Заплакала от злости, от стыда, от собственного бессилия.
Давид дал ей бром, уложил в кровать.
— Наталочка, не надо… Успокойся… Вот ты и пробудилась к жизни… — Он гладил ее волосы, будто маленькой обиженной девочке.
И если бы Наталка в эти минуты посмотрела на Давида, то увидела б удивительное выражение его лица. Он уже смотрел на нее не как на пациентку, а как на красивую женщину… Вот она лежит перед ним усталая и обессиленная, дрожат ее шершавые губы.
Ольга Аркадьевна за несколько месяцев превратила свой дом в настоящий рай. Идеальная чистота и порядок в комнатах, в саду, на огороде. В этом году клубники было — гибель, и как-то соседка — очень милая Карповна — предложила:
— Зачем же добру пропадать, Ольга Аркадьевна? Давайте я продам.
Утром снесла две корзины на рынок, а к обеду отдала деньги.
— Только уж Нарбутову не проговоритесь, — попросила Ольга Аркадьевна.
— А какое дело мужьям до нашего хозяйства? — отмахнулась Карповна.
Она посоветовала Ольге Аркадьевне поставить новый забор вокруг дома.
— А то живете, как на юру, каждый в твои горшки заглядывает.
И привела мастеров. Те ночью привезли машину досок, и за два дня вокруг дома вырос высоченный зеленый забор.
— Ольга, а зачем эта крепость? — недовольно спросил Нарбутов.
— Я здесь хозяйка, — отрезала Ольга Аркадьевна, — ты не вмешивайся.
«Не вмешивайся» — это очень устраивало Михаила Константиновича. Выйдя в отставку, он совсем по-иному начал воспринимать мир. Не было главного в жизни — работы. Он просиживал целыми днями в саду и читал.
Однажды услышал разговор двух работниц на трамвайной остановке.
— Кто это вымахал такие стены? — Худощавая в веснушках женщина показала на дом Нарбутова.
— Какой-то отставной полковник жир будет откладывать, — ответила вторая.
— Не поверю, чтобы полковник! Спекулянт какой-нибудь. Черти бы их забрали, пообгораживали усадьбы и три шкуры дерут на базарах за лук…
Ольга Аркадьевна еще никогда не видела своего мужа таким возмущенным:
— Ольга! Я протестую, я категорически протестую! Чтоб я этого забора не видел! Ты бы слышала, что говорят люди обо мне, советском офицере!
Ольга Аркадьевна с огуречной маской на лице медленно подняла глаза:
— Михаил, это глупость. Люди завистливы. Мы этот дом купили за деньги, которые ты заработал своей кровью. Ты войну прошел, а не в тылах отсиживался…
— Именно поэтому я и не хочу слушать о себе ни единого плохого слова! Мне дорога моя солдатская честь. Чего доброго, ты тоже начнешь, как твоя Карповна, продавать на рынке клубнику, а на кладбище — цветы?