— Я против, — сказал Коляда. — Растащат колхоз.
— Запишем ваше мнение в протокол, — пообещал Гайворон.
…На очередное, правление пригласили колхозных сторожей. Среди них только два — Данила Выгон и Пимен Костюк — были старенькими, добрыми дедусями, остальные словно только что посбрасывали с себя гусарские мундиры: высокие, коренастые, с могучими плечами. И пришли они при своем оружии: кто с берданкой, кто с увесистой дубиной.
За несколько дней до этого старший сторож Тимоша Гулька — краснолицый, с синим носом и огромным животом, который еле сдерживал пояс с медной бляхой, — собрал всех сторожей в большой каменной хате Мелентия Линя.
— Все пришли? — обвел присутствующих носом, потому что глаз после вчерашних крестин не было видно.
Мелентий, как и полагается полувоенному человеку, развернул грудь:
— Кроме Выгона и Костюка, есть все.
— Что ж, можно и начинать, — протиснул к столу свой живот Гулька.
— Так я сбегаю, — предложил Мелентий, — вчера выгнал — пламень, геенна огненная.
— Я тебе сбегаю, — грозно пообещал Тимоша. — Наступает на нас, братья, катастрофа… По-ученому — погибель…
Все и рты пораскрыли.
— Слух идет, что решил Гайворон, — сопел Гулька, — разогнать нашего брата из Сосенки.
— Как?! — вытаращился Омелько Дерикоза. — Куда?
— К бесовой матери! — не очень пространно изрек Тимоша. — Ликвидируют нас как класс. Мы уже им не нужны, потому что воров нет и в Сосенке живут одни ангелы.
— Ты смотри!.. — с удивлением протянул Мелентий Линь. — А куда же мы?
— В бригады. В поле. На про-из-вод-ство, — постучал Гулька по столу коротеньким и толстым, как коровий сосок, пальцем. — Будете в поте лица, лоботрясы, хлеб зарабатывать!
— Пропали, — коротко определил дальнейшую судьбу Дмитро Бейлихо.
— И они без нас пропадут! Социалистическая собственность есть неприкосновенна, — вспомнил Омелько надпись на плакате.
— Приходите в контору с оружием, подтянутые, чтобы все видели: вы не лежебоки, как бугаи, а значит, при ответственном деле! — наставлял Гулька. — А рассказывайте о своих дежурствах так, чтобы дрожь по спине перекатывалась. Сторож — человек отчаянный, потому что его, может, на каждом шагу смерть подстерегает.
— Точно.
— Ночь. Темно, хоть в морду дай, — рисовал Гулька страшную картину жизни колхозных сторожей, — а ты лежишь, тьфу, а ты стоишь, значит, на посту, охраняя добро… Очей не закрываешь, стоишь с берданкой наготове, о н о, к примеру, подкрадывается к складу, а ты сразу: руки вверх! Так что держитесь, братцы, а то беда нам будет, — мирно закончил совещание Тимофей.
…Гайворон зашел в кабинет.
— Здравия желаем, товарищ голова! — гаркнуло двенадцать глоток так, что даже закачалась люстра под потолком.
— Садитесь.
С каждым словом председателя артели лицо старшего сторожа становилось все грустнее, учащенно колыхался живот Гульки, и от медной бляхи на поясе бегали по стене солнечные зайчики.
— И мы пришли к выводу, — заканчивал Гайворон, — что само наличие сторожей принижает достоинство всех колхозников, не говоря о лишних затратах.
— Мы товарищем Колядой были поставлены и службу несли исправно, — обиженно бросил Гулька.
— Кто хочет высказаться?
«Гайворон уже всех подговорил, — ворохнулась вялая мыслишка у Гульки. — И Сноп и Кожухарь за ним руку потянут. Может, Савка Чемерис защитит? Слова просит…»
— Смотрю я на вас, — обратился Чемерис к сторожам, — и думаю: сколько ж дармоедов! Когда по отдельности встречал, то оно было без внимания, а как собрали вас вместе, то смотреть лично невозможно. Вам же под силу плуги на себе таскать, бороны волочить… Беритесь, хлопцы, за дело, а то мне стыдно, что вы от меня мой труд сторожите.
Гулька решил идти в контрнаступление:
— Высшие органы учат нас, чтобы мы берегли народное добро. И мы его все годы охраняли, а теперь мы, значит, дармоеды. А мы жизнью своей рисковали… Вот пусть расскажут, — и указал на своих гусар. — Без нас вы не сможете выполнять и перевыполнять, потому что разворуют.
— Скажи, Тимоша, что ты десять лет делал? — спросила Мотря.
— Я был старшим сторожем, и не смейтесь! Я ночей не спал… Ни одной ночи не ночевал дома, можете жену спросить: все, значит, ходил и проверял посты, чтоб не дремали.
— Да знаем же, где ночевал…
Все рассмеялись.
— Я к Килине давно не хожу, — запротестовал Тимоша.