— Ладно, — процедил Бунчук.
Жил Бунчук теперь в просторном собственном доме — брат его переехал куда-то под Киев. Освобождая секретарскую квартиру для Мостового, ходил с женой по комнатам и распоряжался:
— Ты, Людмила, так и скажи Мостовому, что сюда вложены трудовые деньги. За кафель уплачено, ручки медные на дверях тоже не даром достались. За погреб возьми.
— Мы за это не платили.
— Не платили?! — налился гневом Бунчук. — Так ты не знаешь — я платил! И не хочу, чтобы мое добро досталось этому попрыгунчику.
— Я не скажу, я не смогу, — упрямо повторяла жена. — Что он подумает обо мне, я же, наконец, учительница…
— Учительница, учительница! Благородные все очень, а когда мы с тобой сидели на сухарях, так…
— Тогда мне было лучше. Ты не был таким…
— Укоряешь? А была женой секретаря, молчала… — вскипел Бунчук.
— Жалею, что так моя жизнь прошла. — Людмила снимала занавеску с окна. Тюль мягко упал и, будто фата, накрыл ей голову. — Мечты были высокие, смелые, а прожила…
— Договаривай, договаривай…
— Ты все сам знаешь. Ты всегда думал только о себе.
— Я из шкуры лез, чтоб вы с дочкой ни в чем не нуждались. А теперь такая благодарность? — Бунчуку стало жаль себя. — С работы прогнали…
— Ты сам подал заявление… И правильно сделал.
— Правильно?! — вскипел Бунчук. — И это говорит моя жена?
— Я долго молчала, Петро.
— Ни черта ты не понимаешь! — Он в сердцах оттолкнул от себя новое кресло, и оно поехало по паркету через всю комнату.
— Я тоже была секретарем райкома комсомола…
— Великая цаца!
— Не очень. Но ты забыл о наших разговорах? Я тебе говорила, что ты не умеешь работать с людьми. Нет у тебя к этому склонности… Этот безапелляционный командирский тон… Ой, Петро! Да ты ж за последние годы ни одной книжки в руки не брал…
— Можешь поучать своих десятиклассников, а не меня. Литература, искусство! Мне надо было мясо и хлеб давать государству, а не стишата читать!
— Логика периода военного коммунизма… Ты не понял, что наступили другие времена. Председатели колхозов и бригадиры у нас — с высшим образованием.
— Слышал уже! Сейчас о Мостовом начнешь, о Гайвороне!
— Твой уровень — Коляда.
— А орденами меня за что наградили, за красивые глаза? — выбросил свой козырь Бунчук.
— Это наградили всех. Награждали тысячи колхозников, трактористов, а ордена тебе вручили. Будь хоть передо мной честным… Нам еще жить с тобой надо.
— Надо! — ухватился за слово Бунчук. — Что, может, бросишь, убежишь? Теперь я тебе не нужен! Уезжай, уезжай куда хочешь. Ты всегда была будто выпрошенная.
— Поздно… А какой я была… Эх ты… Когда ты учился в институте… я тебе каждую неделю за двести километров картошку привозила. Последние копейки отдавала…
Бунчук понял, что перегнул. Подошел к Людмиле, хотел обнять.
— Отойди.
Вещи были перевезены, и в секретарский дом пришли мастера. Бунчук следил, как сновали машины с досками, с кирпичом.
— Дворец лепит себе Мостовой. Вот с чего начинается руководство. И все за государственные денежки.
Рвавшийся из глубины души решительный голос борца за справедливость вынудил Бунчука написать о таком безобразии в обком партии. Правда, это заявление Бунчук забыл подписать. Утром он шел на почту, чтобы отправить на имя Шаблея письмо, и, пораженный, остановился возле бывшего своего дома. Над дверью краснела вывеска: «Пионерский клуб «Мы все умеем». Фасад дома был разрисован веселыми картинками: дети склонились над какими-то чертежами, бегали за телятами, сидели за рулем трактора, мастерили стульчики и ракеты…
— Демагогия… — промямлил Бунчук и все-таки пошел на почту.
В вечернюю пору Петр Иосипович улочками пробирался к маслозаводу. У Кутней, сидя за рюмкой с Василием Васильевичем, он изливал свою боль. Кутень поддакивал, Надежда подливала в рюмки и приносила пахту.
— Не будет дела у этого Мостового. Не туда гнет.
— Не туда, — соглашался Кутень.
— Демократию развел такую, что… По магазинам утром ходит, проверяет, хорошо ли выпечен хлеб… Народник!
— А жена его на базаре торгует. Ей-богу, сама слышала, — божится Надежда.
— Дела-а, — Кутень наполняет рюмки.
— Дружками себя обсаживает. — Душа Бунчука не может терпеть неправды. — Гайворона — жениного брата — посадил членом бюро райкома… Своя рука.
— Второго секретаря райкома у себя поселил, — добавляет Кутень.
— Кого, Земцова?
— Эге. Сам занял три комнаты в бывшей сберкассе, а одну отдал Земцову, чтоб всегда был под рукой… Но то же не хата, а смех. У мужиков лучшие.