— Да скажи уж ты ему! — подает с порога голос мать Юхима.
Юхим растерялся, так и стоял со Светланой на руках. А тут еще зашел и отец.
— Куда это ты ее, сын, несешь?
— Я — туда… тату… вот несу, — не мог опомниться Юхим.
— А зачем? — Нечипор Сноп, обойдя сына со Светланою на руках, повесил фуражку на колышек. — Пусть уж у нас остается, не выбрасывать же такое добро.
— А чтоб ты угорел, старый, — засмеялась Мария. — Такое о девушке сказать!
— Посади ее, посади, — легонько прикоснулся к плечу сына Нечипор. — Вот так.
Юхим осторожно посадил Светлану на скамейку:
— Это мы, тату, значит, так… Светлана зашла…
— Так я и говорю, пусть остается и нашей будет, — подошел к Светлане и будто маленькую погладил ладонью по голове. — Будешь нашей, Светлана?
— Не знаю… не знаю, — покраснела.
— Будет, тату, будет, — сказал Юхим.
— Вот и хорошо, дети. Подавай, Маруся, обед.
Мария и Светлана накрыли стол белой скатертью, достали посуду. Нечипор помыл руки, вызвал Юхима в другую комнату.
— Дай мне, сын, белой бумаги и ручку с черными чернилами.
— Что вы, батя, собираетесь писать?
— Напишу Гайворону заявление. Пусть снимают меня с бригадиров. Распрощался я уже с полем и с холмами Выдубецкими…
— Тату, нельзя так.
— Я никогда не обманывал землю и людей. А если пришлось Снопу волочить пустые сеялки, значит, земля мне уже не будет верить. Вот и давай бумагу и ручку с черными чернилами. — Сноп помолчал, прошелся по комнате, а потом остановился перед сыном: — Ты, Юхим, сделай для меня… одним словом, напиши мне, сын, песню о Выдубецких высотах… Высокие-высокие, что и птица до их вершины не долетит… а стоят они засеянные. Кто ж засеял их? А засеяли их хлебом-пшеницей славные хлопцы-молодцы с доброго рода… Черные тучи наступают, белым снегом засыпают, — а высоты зеленеют. Сложи мне, сын, песню…
VIII
«Дорогой Платон!
Прошла неделя, как ты уехал от нас, от меня. Хожу, будто в тумане, не знаю, был ли ты в самом деле, или мне только приснилось. Опротивело жить снами и мечтами. Однажды ты вырвал меня из этого сновидения, когда я приезжала к тебе в Сосенку. Я была тогда счастливая. Минуло четыре года. Страшно подумать, что уже столько времени мы с тобой не вместе. Ты из-за меня пережил многое, и я тебе так благодарна за твою любовь и верность! Хотя они тебе не принесли радости. Я не родила тебе ни сына, ни дочки, не согревала тебя, когда приходил с холодных осенних полей в нетопленую хату, не говорила тебе ласковых слов, когда твое сердце разъедала тоска…
Ты приезжал ко мне в больницу за сотни километров на несколько часов, и это было мне утехой. Я знаю, что эти четыре года были для тебя годами тяжких мук. Ты мог бы оставить меня, жениться на другой. Я не знаю, что тебя удержало от такого шага: любовь ко мне или твое упрямство.
В награду за свои страдания, за свою любовь ко мне (буду верить в это) ты не получил ничего. Ты приехал, чтоб увезти меня с собой, а я притворилась, будто не понимаю твоего намерения. Подло… Но не осуждай меня, Платон. Я тебе уже говорила, что после операции у меня появился какой-то скотский страх за свою жизнь. И я не могу одолеть его. Я умоляю тебя, помоги мне избавиться от этого!
«Дорогая Наталка!
Прости, что не сразу ответил на твое письмо. Не потому, что работы по самую завязку, а просто все эти дни думал о нас с тобой. Да, я в самом деле приезжал, чтобы взять тебя домой. Это был моя мечта, я ждал этого дня, как судьбу. Я любил тебя так, как умел, и страдал, и мучился, как умел. Если хочешь, можешь называть мою любовь упрямством. Только не надо делать из меня мученика и сосенского рыцаря-чудака. В глазах некоторых своих односельчан и жен районного начальства я такой благородный и святой, что даже самому себе противен. Нельзя элементарную человеческую порядочность, которая передана нам от наших прадедов, считать чем-то необыкновенным в нашем обществе.
Теперь о любви. Я не знаю другой любви, чем та, которая родилась между нами еще в Киеве и расцвела в Сосенке. Прошли годы нашей разлуки, печали (это удивительная почва для вспышки самых лучших чувств) — что же? Ничего, оказывается, нет у Наталочки, кроме «скотского страха за свою жизнь». Мне нравится, когда вещи называют своими именами. И Ольге Аркадьевне я очень благодарен, что она не разыгрывала передо мной спектаклей, а просто дала мне понять, что я в вашей вилле лишний. Мы с тобой не дети, жена моя, и я боюсь, что не смогу помочь тебе преодолеть страх, тем более на таком расстоянии.