— Два часа отстоял в очереди. Канадский. Как вы отгуляли именины? Я не мог быть, в Сосенке такое начинается…
— Понимаете, Платон… Наташи нет, она уехала. Врачи посоветовали…
— Куда уехала?
— На Рижское взморье. Там для нее чудный климат и море. Она так мечтала…
— Жаль… Нет, собственно, хорошо, что поехала. — Платон очень старательно свертывал шарф. — Давно поехала?
— Уже полмесяца, пишет, что прекрасно устроилась, близко море…
— А она разве не в санаторий поехала?
— Нет… Так… Кажется, пришел наш начальник автоколонны, — Ольга Аркадьевна торопливо выбежала на подворье.
До отхода поезда, которым должен был уезжать Платон, остался час.
— Мне пора, — сказал Платон вошедшему Нарбутову. — Дайте мне адрес Наталки.
— Я тебя провожу, Платон. — Нарбутову хотелось как-то сгладить неловкость.
На вокзале Нарбутов, желая успокоить Платона, сказал:
— Ты ничего не думай, Платон… У них с Наталкой просто дружба, так что не усматривай в поездке что-нибудь такое…
— Вы о чем, Михаил Константинович? — не понял Платон.
— Ну, о том, что они поехали вдвоем… Наталка и Давид. Разве тебе не сказала Ольга Аркадьевна?
— Нет.
— Почему же она не сказала? — Лицо Нарбутова вдруг помертвело.
— Спросите Ольгу Аркадьевну.
— Платон, все будет в порядке, — убеждал Нарбутов. — Все должно быть хорошо…
Поезд тронулся, а Нарбутов все шел возле окна и повторял, будто заклиная:
— Все будет в порядке… Должно быть…
IX
В Косополье уже неделю афиши анонсировали новый фильм. Огромнейшие щиты извещали: скоро на экранах — «Чародейка». В главной роли — бывшая колхозница села Сосенки Стеша Чугай. И Стеша улыбалась косопольчанам с широких полотен, ее узнавали по большим раскосым глазам, по чарующей загадочной улыбке.
Олег Дынька, секретарь Сосенского сельсовета, первым увидел эти афиши, зашел в кинопрокат и выпросил несколько экземпляров для своего села. К вечеру уже вся Сосенка побывала возле ярких плакатов. Так вернулась в свое село Стеша Чугай…
Засветились фонари, осенний вечер опустился на Сосенку, а люди все еще стояли возле афиш, всматриваясь в знакомые черты, все-таки не веря, что это в самом деле та Стеша, которая пасла скот, носилась как безумная на своем Гнедке, доила коров — тут, в Сосенке. В этом взлете Стеши было что-то непостижимое.
— Не может быть, — промолвил Савка Чемерис.
— Так нарисовано ж. Разве не видите?
— Вижу. Но не может быть, — настаивал на своем Чемерис.
Михей, протискиваясь к афише, тянул за собой Савку:
— Читай. В главной роли — Стеша Чугай. Напечатано.
— Может быть, — согласился Чемерис.
— И уродится ж такое!
— Писаная красавица. Как Магдалина святая.
— Теперь пойдет слава по всему миру. Наша, сосенская.
— Теперь к ней, наверное, и не подступишься.
— Стешка не такая.
— Вот уж денег гребанет!
— Тебе все деньги. А это высокое дело, искусство.
— А Чугай взял афишу у Дыньки и как в воду канул.
— Намучился за свой век, но и счастья дождался.
— А я б свою ни за что не отпустила в артистки, там, говорят, такое с ними вытворяют!
— С глупыми везде вытворяют. А твоя уже глаза подводит…
— Да вре…
— Смотрите, смотрите! Платон идет.
Молодайки притихли, расступились. Гайворон неторопливо подошел к афише. Несколько Стешек впилось в него жгучими глазами. Он прочел в них укор, хотя она улыбалась.
Федор Рыбка сделал все, чтобы Сосенка первой увидела фильм. Он прибыл с утра чисто побритым, в новом костюме, с синей бабочкой. Федора сопровождала Люба. Ей нравилось, что люди сердечно встречали ее мужа, что председатель сельсовета Макар Подогретый обнял его, как товарища, и отрапортовал:
— Билеты все проданы! Придется тебе, Федор, три сеанса крутить.
— Могу, — согласился Бабочка и начал сгружать аппаратуру.
— Допризывники, помогите, — крикнул Подогретый ребятне, которая окружила машину.
Повторять не пришлось. Целая рота малышей и постарше кинулась к машине и начала тянуть в клуб все, что попадало под руки. Федор перенес аппарат, а возле уже лежали и коробки с лентами, и динамики, и запасное колесо от машины, и старая фуфайка.
Федор профессиональным взглядом окинул зал: небольшой, но уютный, видать, строили без всяких проектов. Каменщики всю душу в него вложили, столяр Никодим Дынька сам делал дубовые панели, резьбу на двери. Глухонемой Иван Лисняк разрисовал потолки и отдал клубу свои картины, оставив себе только портрет жены Кати с лицом богини и маленькими натруженными руками крестьянки.