Платон спрятал записку в карман. С нежностью подумал о брате. Это какой же Лесе он пишет? А, это Куприенкова дочка. Глаза — будто лен цветет, и две косы русые… Когда приходит к ним, Васька будто кто подменяет. Шестнадцатый год Ваську, девятиклассник. Вытянулся. Платона догоняет. Всегда в работе, все на его руках: сам варит обед, моет полы, носит стирать белье к тетке Ганне Кожухарихе… Не по годам серьезный. Платон любил те вечера, когда они вдвоем сидели на старой теплой лежанке. Он разговаривал с Васьком как с равным, секретов между ними не было. А вот о Лесе Васько ему еще не говорил… Так и проходят годы. Платон вспоминает, как они с Наталкой купали его в корыте.
Когда Галя и Сашко Мостовой поженились и переехали в Косополье, они приглашали Васька к себе, но, как ни уговаривали, тот твердил одно:
— А Платон?
Галина делала все, чтобы облегчить жизнь братьев, но ей было не под силу изгнать из хаты суровую аскетичность, которая поселилась тут после отъезда Наталки.
Меньшую комнату занимал Платон. Ничего лишнего: шкаф с книгами, стол и по-солдатски заправленная одеялом кровать. Возле окна — снимок Наталки, еще киевский, давний… В большей комнате, которая была за кухню, хозяйничал Васько. У него тоже все, как у брата: шкаф с книгами, кровать, застланная синим одеялом. Остальное так, как было при матери: те же фотографии на стене, те же вышитые рушники, и скамейка, и стол…
В чулане Васько оборудовал мастерскую — собирал радиоприемники. Их было у него уже с десяток, но он конструировал все новые, и приемников становилось то больше, то меньше…
По воскресеньям Васько брал газик и сам ездил в Косополье к сестре. С Галиной они ходили на базар, покупали необходимое, и Васько возвращался домой с запасами, ведь на его руках держалось все хозяйство Гайворонов. Платон не мог себе представить, как бы он жил без брата.
— Готово! — сказал Федор.
Вместе с тихой песней на экране родился рассвет. Из синей мглы выплывали безбрежные черные поля. Дымилась паром земля, а в левадах, притаившись, лежали седые туманы. Цокот конских копыт. Ближе, ближе.
— Кто ты, чародейка? Скажи! — умолял кто-то за кадром.
И вдруг до щемящей боли знакомый смех. Вздыбленный конь… На нем — Стеша. В глазах ее еще не угасла неукротимость, дрожат тонкие ноздри. Стеша бросает повод, соскакивает с коня и бежит прямо в зал, к Платону. Он невольно протянул руки, чтобы поймать ее, и крикнул:
— Стой! Останови!
Федор выключил мотор, и Стеша замерла на экране в неудержимом порыве, так и не приблизившись к Платону.
Гайворон выбежал из клуба.
X
Трудно дались эти долгие годы Марте…
Восемнадцать лет прошло с той осенней облачной ночи, когда Марта, оставив маленькую Стешку, убежала с Ладьком Мартыненко из Сосенки. Марта знала: на далекие лесные разработки написали Поликарпу, чтоб приезжал, если не хочет потерять жену, спуталась она с Ладьком, и уже без стыда ночует у него. В тот страшный вечер к Ладьку приехал его дальний родственник из Узгорья. Поставил забрызганную грязью трехтонку на подворье, и началось. Выпили по доброй рюмке, попели, Ладько сидел захмелевший и счастливый.
— Что скажешь? — показывал осоловелыми глазами на Марту.
— Кругом двадцать пять, — одобрил родственник. — Только не твоя… Вернется Поликарп Чугай с заработков — убьет.
— Что будет — не знаю, а сейчас моя, — бесстыдно обнимал Марту.
В полночь родственник предложил:
— Поедем в Узгорье на бахчи… Там наш дед сторожует. Шалаш — машина может развернуться.
— Поедем! — загорелась Марта. — Ладько, поедем… Хочу в шалаш!
Ладько бросил в кузов машины охапку сена, одеяло, надел новый костюм, подхватил захмелевшую Марту, и трехтонка повезла их из Сосенки. Они лежали в кузове на сене обезумевшие от счастья, не замечая, как проехали село, мосток через Русавку, Косополье, не замечая, потому что смотрели на звезды. Марта уснула, Ладько прикрыл ее платком и не отрывал глаз от ее красивого лица. Ладько и до Марты знался с девушками и молодайками, которые забегали в его холостяцкую хату. Жил, не тужил. Поговаривали люди, что после войны привез Ладько из Германии три ящика иголок и нажился на них. Может, оно так и было, но в своем селе он ни одной иголки не продал, — болтали, что перепродавал спекулянтам.