Ладько был статный, черночубый, горбоносый, веселого нрава и жил на свете легко. А что ему? Вернулся из армии — родителей не застал, в хате жила старенькая тетка, да и она вскоре умерла. Ладько работал в Косопольской МТС механиком.
С Поликарпом Чугаем они когда-то дружили, поэтому и позвал его Чугай к себе. Запала Ладьку в душу Чугаева жена. Чем ни занимался, куда б ни шел, все виделась ему Марта. Встречались они редко, случайно — то у колодца, то в кооперации. Увидит Марту Ладько и как окаменелый встанет.
— Ой, не смотри так, Ладько, я же замужняя, — говорила Марта.
— Ну и что? Я украду тебя.
— Попробуй.
Поликарп уехал зарабатывать деньги, не долго тосковала Марта. Не пришлось Ладьку и воровать ее, сама как-то вечером заявилась и осталась до утра. Как известно, в Сосенке тайн не существовало, вот молодицы и взяли на язычки Марту и Ладька. А они, позабыв обо всем на свете, отдавались своей любви, своим утехам, будто перед Страшным судом.
…Целые сутки пробыли на узгорьевской бахче Марта и Ладько, а на второй день уже сюда дошла весть о страшной ночи в Сосенке. Ладько привез Марту в Косополье к своим знакомым, а сам загнанным волком рыскал близ Сосенки и соседних сел. Вернулся через два дня и рассказал, что Поликарп сжег его хату, а с ней сгорели и соседские.
— Арестовали Чугая. Надо бежать, Марта, а то и тебя посадят.
— Бежать, бежать! А Стешка?
— Потом заберем. Едем, а то не простят тебе люди.
— А тебе?
— И мне…
Страх гнал их от Сосенки все дальше и дальше. Каждый город или местечко, где они останавливались, казались Марте близкими от Сосенки. Заехали за Семипалатинск, в отдаленный совхоз «Печора». Ладько устроился механиком, а Марту приняли медсестрой на фельдшерский пункт. Она написала письмо на Кубань в медицинское училище, которое закончила перед войной, и ей выслали копию диплома, а из архивного управления Советской Армии подтвердили боевой путь санинструктора медсанбата Марии Темрюковой.
Марта засыпала письмами родственника Ладька в Узгорье, но тот раз или дважды в год присылал коротенькие записки с устаревшими сосенскими новостями:
«Поликарпу дали десять лет. Стешка живет с бабушкой. Деньги ваши передал, от кого — не сказал. По всему видно, что для вас возврата нет. Забывайте».
Там, в совхозе, они поженились официально. Теперь Марта и сама понимала, что домой ей в самом деле дороги нет. А когда родилась Фросинка, то и Стеша отошла в далекий нереальный мир. Фросинка была как две капли воды похожа на Стешу, и Марте временами казалось — у нее одна только дочь, Фросинка.
С годами страх угасал, и Ладько, или, как теперь называли его, Владимир Касьянович, начал уговаривать Марту перебраться на Украину, ближе к родным краям. В отпуск он съездил к фронтовым друзьям на Донбасс, а когда возвратился, сказал:
— В Луганск едем. На угольный комбинат приглашают, дают экскаваторную бригаду. Квартира будет.
Уже в Луганск написал Владимиру родственник из Узгорья, что был на базаре в Косополье и слышал: вернулся из колонии Поликарп Чугай. Десять лет отсидел за свою оскверненную любовь. Ходит с бородой, называют его в селе вурдалаком и пугают им детей… А Стеша уже девушка — пастух в колхозе. После этой вести Марта перестала посылать Стеше деньги — боялась, чтоб Поликарп не кинулся на розыски, хотя на переводах она не подписывала своей фамилии. Старая Чугаиха, полуслепая и прибитая горем, думала, что деньги шли от сына.
Владимир Мартыненко был для Марты хорошим мужем, куда-то сгинул тот черночубый сосенский волокита. Вся эта трагическая история с Поликарпом и Мартой случилась по его вине, и ничто уже не могло погасить боль, бередившую сердце.
Работал Владимир бригадиром экскаваторщиков, строил шахту, его почитали, о нем писала многотиражка. Несколько раз парторг шахты Петр Каюмов говорил Мартыненко, чтоб подавал заявление в партию.
— Рано мне еще, — отказывался Владимир.
А когда его кандидатуру выдвинули в депутаты районного Совета, Мартыненко пришел в партком и рассказал Каюмову о всей своей жизни.
— Не могу я быть депутатом.
— За любовь у нас не судят, — после долгого молчания заключил Каюмов. — Только дураки могут думать, что в нашем обществе, даже при полном коммунизме, исчезнут любовные драмы и трагедии. Я не осуждаю ни тебя, ни Марту, были вы молодыми, и не знаю, кому бы удалось погасить вашу любовь… Но мужества вам не хватило, обыкновенного человеческого мужества. Вы бы могли помочь Чугаю, потому что ваше счастье стало его бедой.
— Я живу с этой душевной мукой уже столько лет, — признался Мартыненко. — Что мне делать?